Падение (СИ), стр. 22

Я взял перо. Бумага лежала передо мной белая и чистая, а мне казалось, будто я собираюсь марать её собственной кровью. Как начать? «Многоуважаемый Сергей Владимирович…» Каждая буква давалась с трудом. Я вспоминал его — Сергея Владимировича Оболенского. Тихий, всегда учтивый господин с седыми волосами и внимательными глазами. Мы сидели с ним когда-то в его кабинете, заставленном альбомами, и он показывал мне свою гордость — «Голубой Маврикий». Не для хвастовства, а как делятся самым сокровенным. А я сейчас… я собирался подсунуть ему грубую подделку, выдав за раритет. Использовать его доверие, его страсть, чтобы выманить деньги. Меня тошнило от самой мысли.

Но Лаврентий стоял за спиной. Я чувствовал его взгляд на затылке, как прицел. Уж не знаю что со мной стало в тот момент. Он словно гипнозом меня одурманил. И я написал. Уклончиво, осторожно, как учили: «…вещица, которая может представлять интерес… исключительная редкость… служебная марка… мизерный, практически уничтоженный тираж…» Каждое слово было ложью. Каждая фраза — предательством. Я писал о «конфиденциальности» и «понимающем взгляде истинного ценителя», а сам чувствовал себя последним негодяем.

Письмо отправили через какого-то вертлявого тихоню, бывшего лакея Оболенского. Дни ожидания стали для меня пыткой. Я не мог есть, не мог спать. Сердце колотилось неровно, боль за грудиной стала моим постоянным спутником. Я то надеялся, что он не ответит, что проигнорирует, то впадал в ужас от мысли, что он уже всё понял и пошёл с этим письмом прямиком в ЧК.

А потом пришёл ответ. Конверт из плотной, дорогой бумаги. Я узнал почерк — тот самый, аккуратный, с изящными росчерками, каким были подписаны все его каталоги. Руки дрожали, когда я вскрывал его.

«Глубокоуважаемый Аркадий Егорович!..»

Я читал, и по спине полз холодный пот. Он благодарил за доверие. Говорил о «живейшем интересе». Называл редкости нашего времени — «особой исторической ценностью». И соглашался на встречу. Гарантировал «полную деликатность». Каждое его слово, вежливое, тёплое, било меня по совести с такой силой, что я физически согнулся, схватившись за грудь.

Лаврентий, прочитав через плечо, хлопнул меня по спине.

— Видишь, Аркаша? Клюнул! Рыбка на крючке! Теперь главное — не спугнуть.

Он уже строил планы: где встретиться, как вести себя, какую сумму назвать. Его глаза горели жадным огнём. А я смотрел на этот изящный почерк и думал только об одном: я не просто мошенник. Я — Иуда, продающий друга за тридцать серебреников, которые даже не будут моими. И самое страшное, что встреча с Сергеем Владимировичем стала для меня не шансом на спасение, а смертным приговором, который я вынес себе сам. Каждый удар моего больного сердца отстукивал: «Пре-да-тель. Пре-да-тель. Пре-да-тель».

И когда пришло время ехать на ту злополучную встречу на шоссе, где меня настиг Лаврентий со своим безумием, я почти чувствовал облегчение. Потому что физическая боль от его толчка и дикая хватка в груди были хоть каким-то, пусть страшным, но наказанием. Наказанием, которого я так отчаянно заслуживал. И которое, как я теперь понимаю, лежа здесь, едва не привело меня к последней черте.

Встреча состоялась в полупустой, промозглой чайной. Место выбрал Лаврентий — укромное, без лишних глаз. Я пришёл туда, чувствуя себя не продавцом, а ведомым на казнь. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и убежать прочь от всего этого позора.

Сергей Владимирович Оболенский был уже там. Он сидел за столиком в углу, в том же скромном, но безупречно чистом костюме, что и до революции. Увидев меня, он привстал, вежливо поклонился. Его лицо было спокойным, лишь в глазах светился неподдельный, живой интерес. Лаврентий сидел рядом, изображая делового партнёра, но его нервные пальцы выдавали его.

— Аркадий Егорович, как я рад вас видеть, — мягко сказал Оболенский, пожимая мне руку. Его ладонь была сухой и тёплой. — Прошу, садитесь.

Мы сели. Лаврентий сразу же взял инициативу, начав говорить общими фразами о редкостях, о сложных временах для коллекционеров. Я молчал, не в силах вымолвить ни слова. Потом Лаврентий достал из внутреннего кармана небольшой жёсткий альбомчик и открыл его. Там, под тончайшим прозрачным листом кальки, лежала Она. Та самая марка ШУИКа. В свете керосиновой лампы она смотрелась… жалко. Грубоватый рисунок, чуть смазанная печать. Рядом с теми шедеврами, что были в коллекции Оболенского, это был пасынок.

Я глянул на марку и мне стало… стыдно. Что я делаю? Позор! Позор мне! Хотелось схватить марку и убежать отсюда прочь, но Лаврентий словно почувствовал мои эмоции, ткнул ногой под столом — мол, сиди да помалкивай!

Сергей Владимирович надел пенсне, поднёс альбомчик ближе к свету. Он долго и молча рассматривал марку, поворачивал её под разными углами. Я видел, как его тонкие брови чуть приподнялись. Он видел. Конечно, видел! Он, знаток высочайшего класса, не мог не заметить кустарщины, свежести краски. Я приготовился к тому, что он встанет и уйдёт, бросив нам с Лаврентием презрительный взгляд.

Но он не ушёл. Он медленно опустил альбом на стол и снял пенсне.

— Любопытно, — произнёс он задумчиво. — Совершенно любопытно. Качество исполнения, конечно… провинциальное. Но в этом, знаете ли, есть своя прелесть. Отпечаток эпохи. И главное — история. Вы говорите, весь тираж уничтожен? Официально?

— Официально, — подтвердил Лаврентий. — Есть акт. При свидетелях. Все документы предоставим. Этот экземпляр — единственный, сохранённый для истории. По счастливой случайности он оказался в наших руках.

Оболенский кивнул, его взгляд снова скользнул по марке. И тут в его глазах я увидел не разочарование знатока, а нечто иное. Азарт охотника за уникальным. Ему была важна не идеальная полиграфия, а сам факт: УНИКАЛЬНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР. Раритет, которого нет ни у кого. Даже если это раритет из грязи и страха. Для настоящего коллекционера это иногда важнее безупречного качества.

— Да, да… единственный экземпляр, — повторил он, и в его голосе зазвучали нотки того самого восторга, с которым он когда-то показывал мне «Маврикия». — Это… это настоящая находка. Живой документ нашего безумного времени. Аркадий Егорович, вы предлагаете мне кусочек истории. Пусть и не самой парадной её стороны.

Он взял альбомчик в руки ещё раз, почти с нежностью.

— Я готов приобрести её. Назовите вашу цену.

Лаврентий выпалил сумму. Она была… скромной. Не в тысячу раз меньше, чем он сулил мне в своих фантазиях, но вполне ощутимой. Однако для настоящего раритета такого уровня — просто смешной. Я ждал, что Оболенский начнёт торговаться, что он скажет: «За эту мазню? Да вы шутите!»

Но Сергей Владимирович лишь задумчиво покачал головой.

— Цена… цена разумная. Учитывая обстоятельства. — Он посмотрел на меня. — Вы согласны, Аркадий Егорович?

Я кивнул, не в силах выговорить ни слова. Мне было стыдно даже за эту «разумную» цену.

И тут произошло нечто неожиданное. Лаврентий, который всегда жаждал золотых гор, вдруг… согласился. Просто кивнул.

— Устраивает. Деньги — наличными. И все дела.

Он говорил быстро, торопливо, будто боялся, что Оболенский передумает. Будто для него было важно не выжать максимум, а просто продать. Быстрее. И покончить с этим.

— Уважаемые господа, сумму я, разумеется, понимаю и считаю её справедливой. Но… носить с собой такие деньги в нынешние времена? — Оболенский развёл руками, и в его жесте была вся старая, дореволюционная осторожность. — Это было бы верхом легкомыслия. Деньги — у меня дома, в надёжном месте.

Лаврентий мгновенно переменился в лице. Неудовольствие сменилось лихорадочной решимостью. Под столом его нога резко и болезненно ткнула меня в голень.

— Ну что ж, Сергей Владимирович, дело ясное, — заговорил он быстро, нарочито бодро. — Мы понимаем. Тогда, может, проедем к вам? Оформим всё на месте, быстро, без лишних свидетелей. Аркадий Егорович, ты как считаешь?

Он посмотрел на меня и вновь ткнул ботинком. Я, чувствуя, как язык прилипает к нёбу, забормотал: