Атомщик. 1939 (СИ), стр. 19
Три профессора — видимо, не очень известные в будущем, так как я их не узнал. Ну и память Антонова, который не особо интересовался другими, тоже ничего не подсказала. Что ж, обойдемся тогда без имен.
— Студент Виктор Игоревич Антонов на сдачу экзаменов прибыл, — четко доложился я, и, кажется, сходу завоевал симпатии профессора помоложе да с военной выправкой.
— Я тоже готова, — сразу за мной зашла Ирка.
После нее проскользнул Арцимович, постаравшись незаметно потеряться где-то в районе задних парт. Ну да, словно его тут и нет!
— Тогда, наверно, я и начну, — крепкий профессор бросил недовольный взгляд в сторону заместителя Иоффе, а потом уставился уже на нас. — Итак, проверим, как вы разбираетесь в физике, но скажу сразу меня не сильно интересуют всякие теоретические заумствования вроде демонов Максвелла. Все-таки для Советского государства важнее не просто открыть что-то новое, а найти способ за счет этого сделать страну сильнее. Итак, давайте порассуждаем о шихтовке сердечников и о том, как можно подавить вихревые токи в массивных полупроводниках.
Мне потребовалось время, чтобы прокрутить в памяти воспоминания на эту тему, откинуть неактуальное на 1939 год, поэтому не удивительно, что Ирка меня опередила. Она четко прошлась по схеме закрытые контуры — вихревые токи — нагрев по Джоулю-Ленцу и как итог потеря КПД.
— Таким образом, шихтовка разрушает пути вихревых токов, — подвела итоги своей десятиминутной речи девушка.
И я был восхищен: она почти дословно пересказала учебник, записала несколько подходящих под тему формул. В общем, для третьего курса даже выше среднего. В аудитории тем временем повисла пауза, которую нарушило только настойчивое покашливание Арцимовича. Только после этого профессор встрепенулся и, поморщившись, посмотрел на меня.
— Сможете дополнить, Антонов? — в его взгляде мелькнула смесь жалости и усталости. А я, кажется, окончательно разобрался в том, что тут для меня подготовили. Пока не очень понятно, как в это дело втянули Ирку, но мы же только начали.
— Конечно, есть, — я неспешно поднялся, а потом посмотрел на закрытую дверь. Вообще, сейчас было самое время появиться еще одному участнику представления.
— Или ты ошибся… И местные сейчас тебя схарчат и даже не подавятся, — шиза блеснула оптимизмом.
— Не ошибся, — я в себе не сомневался. — Иоффе был рядом, а он точно не из тех, кто позволит чудакам устанавливать свои правила на его территории. Другой человек просто не смог бы удержать в своих руках целый институт.
И точно, я так и не успел ничего больше сказать, как дверь в аудиторию отворилась, и к нам с улыбкой доброго дедушки заглянул папа-Иоффе.
— Вы не против, если я у вас немного посижу? — обвел он всех взглядом из-под кустистых бровей. — Надо же иногда проверять, на что способно молодое поколение.
— Абрам Федорович, разве у вас не было дел в Смольном? — встрепенулся Арцимович.
— Подождут, — Иоффе улыбнулся беззаботно, но от этой улыбки кровь в жилах стыла. Да, простой ученый, каким бы талантом он ни был, не сумел бы подняться на его уровень. А главное, не только подняться, но и сохранить.
— Тогда я начну, — я тоже изобразил улыбку. — Моя коллега позволила себе назвать вихревые токи чистым злом, с которым нужно бороться. Однако так ли это? Да, в трансформаторах, о которых нас спросили, они не нужны. Но в тех же индукционных печах, такие токи, наоборот, помогают. То есть, наша задача заключается не в том, чтобы бороться, а в том, чтобы управлять этим эффектом. И тогда я бы сделал акцент именно на способах управления.
— Назовете? — профессор внимательно посмотрел на меня.
— Поверхностный эффект открыл Дэвид Хьюз еще в 19 веке, с тех пор мы знаем, что ток течет по большей части не по всему проводнику, а по его поверхности. Как говорят дамы, размер имеет не такое большое значение, как об этом принято судачить…
Я замер, увидев, как на меня уставились шесть пар глаз. Все профессора, Арцимович, Иоффе. И даже Гоглидзе как будто забыла о своем волнении. Возможно, мне стоит лучше следить за сравнениями.
— Будет смешно, если тебя в итоге закроют из-за пошлых шуток, — хихикнула шиза.
— А откуда взяться другим? – возмутился я. — Полжизни в Африке провел, вокруг одни мужики. Как нам еще шутить?
— Прошу прощения, — я поспешил замять эпизод, — В общем, глубина проникновения тока обратно пропорциональна корню из частоты и проводимости. С их помощью мы и сможем управлять этим процессом.
— А если мы хотим управлять не электронами, а нейтронами? — Иоффе снова подал голос. Кажется, он пришел не только навести порядок, но еще и между делом задать уточняющие вопросы по моим теориям. Ну точно, хитрый лис.
— Ирина? — профессор посмотрел на девушку, которая вздрогнула от неожиданности, но все равно первой подняла руку.
Волнуясь, она выиграла время, пересказав пару абзацев из учебника Савельева про электроны, а потом закончила рассказ… немного банально.
— Нейтроны нейтральны, они проходят через электронные оболочки… — она все-таки сбилась.
— Эксперимент с парафином, — подсказал я.
— Да, — благодарно кивнула Ирка. — В 1934 Ферми проводил эксперименты, пропуская нейтроны через парафин или воду, и тогда их скорость падала в сотни раз.
— И? — снова подсказал я, на мгновение забывшись, что нахожусь тут совсем не в роли начальника.
— Быстрыми нейтронами управлять нельзя.
— Будем считать, что пока нельзя.
— А медленными… можно?
— И эта возможность дает нам шанс взять под контроль энергию, скрытую внутри ядра, энергию, которая лежит в основе всей нашей вселенной.
Я говорил и видел, что меня понимают, и это было приятно. После этого атмосфера стала полегче и нас обрадовали вопросом по термодинамике. Пришлось рассказывать про цикл Ренкина и почему реальные паровые машины не достигают КПД Карно. Здесь я немного поплыл, не моя специализация, но опять помог Иоффе. Предложил обсудить, как повысить эффективность теплосиловых установок, и тут уже Ирка стушевалась, а я сходу набросал вариантов. При этом даже постарался не выходить за границы открытий 1939 года.
А потом было сопротивление материалов. Я заметил, как Арцимович подобрался и тоже постарался не расслабляться.
— Давайте поговорим про усталость металла, — третий профессор старательно прятал глаза за толстыми стеклами очков, словно отгораживаясь ими от всех вокруг. — Итак, расскажите мне, почему деталь, которая выдерживает статические нагрузки в десять тонн, ломается от трех. Естественно, с расчетами.
И снова я дал Ирке себя опередить, уж больно хороший вопрос попался, чтобы расставить все точки над е. Было видно, что она о чем-то задумалась, но все равно резко вскинула руку, а потом довольно бойко рассказала, как циклическая нагрузка ведет к увеличению числа трещин. Дальше кривая Велера, на которую тут все были готовы молиться, давала зависимость циклов от амплитуды и позволяла рассчитать предел выносливости. Значение, до которого разрушений точно не будет.
— Чушь, — улыбнулся я девушке, когда та закончила.
— Не перебор? — тут же среагировали шиза.
— На меня начали атаку, поздно играть хорошего мальчика, — ответил я.
— Что? — Ирка покраснела от злости.
— Я говорю, что ваши выводы — чушь. Какое они предполагают практическое решение?
— Запас прочности увеличит ресурс деталей.
— И будем клепать огромные, тяжелые вещи, которые будут тянуть из страны в разы больше металла и все равно ломаться?
— Антонов, замолчите! — профессор криво улыбнулся и бросил быстрый взгляд на Арцимовича. — Не вам рассуждать о правильности кривой Велера, которую считают основой ученые по всему миру.
— Согласен, — подал голос заместитель Иоффе. Кажется, тот решил, что все-таки меня дожал и выступил лично.
— А я бы все-таки послушал рассуждения Антонова, — продолжая улыбаться и глядеть сквозь всех возразил сам Иоффе. — Я ведь правильно понимаю, что ваше возмущение как-то касается того прототипа, что вы строите?