Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ), стр. 49

— Кому рассылать, Данила Петрович?

Данила откинулся в кресле и начал загибать пальцы.

— Боярин Линьков — этот прибежит первым, он после хамона спать нормально не может, три письма мне прислал за месяц. Купец Водянников, глава столичной мастеровой гильдии — этот старый скупердяй ни одной новинки в жизни не пропустил. Князь Шуйский — сластолюбец, обожает всё необычное и хвастается перед всеми. Воевода Басманов — у него именины через две недели, ему нужно чем гостей удивить, он нам ещё спасибо скажет. Боярыня Морозова — язык у неё как помело, что попробует вечером, об этом весь Княжеград утром знает.

Данила замолчал и побарабанил пальцами по подлокотнику.

— И Фрол Лукич Демидов.

Прошка поднял голову от бумаги и посмотрел на хозяина так, будто тот велел писать приглашение лично Господу Богу.

— Глава Гостиной сотни? — переспросил он осторожно.

— Он самый. Фрол Лукич. Собственной персоной.

— Данила Петрович, — Прошка аккуратно положил перо, — он же ни к кому не ходит. К нему ходят.

— Придёт, — Данила усмехнулся в бороду. — Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что я ему в приглашении напишу одну фразу, от которой этот старый лис не сможет отказаться. Пиши: «Продукт, которого нет ни у кого в державе. Монополия».

Прошка моргнул.

— Всё?

— Всё. Фрол Лукич может отказаться от ужина или выпивки. Может отказаться от бабы — хотя в его возрасте это уже не подвиг. Но от слова «монополия» этот человек не отказывался ни разу в жизни. Это для него как мёд для медведя. Пиши.

Прошка покачал головой, обмакнул перо и начал выводить буквы. С завитушками, как велено.

Данила встал и подошёл к окну. Вечерний Княжеград разворачивался перед ним — большой, сытый, самоуверенный город, который через два дня узнает, что такое настоящий вкус.

Послезавтра в этом доме соберутся люди, которые ворочают состояниями. Они попробуют хамон и сыр с плесенью. Обалдеют, а Данила расскажет им про то, что в Вольном городе рождается рынок, который будет кормить всех десятилетия, а они тут в столице сидят и ушами хлопают.

А потом достанет чёрные таблички.

Данила погладил кошель за пазухой и ухмыльнулся.

— Сашка, Сашка, — пробормотал он. — Что ж ты со мной делаешь, зараза рыжая.

За окном Княжеград зажигал огни. Город ещё не знал, что послезавтра его тряхнёт.

Данила Петрович пошёл в баню. Шесть дней дороги — это не шутки, даже если едешь в карете.

Особняк на Ордынке Данила знал как собственные карманы, но в этот вечер даже он не узнавал свой дом.

Марфа, его домоправительница — баба суровая, которая гоняла дворню так, что те от одного её взгляда начинали бегать быстрее — расстаралась на совесть. Большая зала на втором этаже сияла свечами. Стол в центре был накрыт белоснежной скатертью, на которой стояли кувшины с лучшим южным вином из личных запасов Данилы, серебряные кубки и блюда с закусками. В камине потрескивали дрова, и по зале плыло приятное, сухое тепло.

Но главное стояло на отдельном столе у дальней стены, накрытое льняными полотенцами. Данила лично проследил, чтобы никто из слуг туда не совался. Десять ног хамона на ясеневых подставках и тридцать головок сыра, от которых по комнате расползался тот самый дух, к которому Данила за шесть дней дороги уже почти привык.

Почти.

— Степаныч, — позвал он управляющего. — Открой окно на вершок. Пусть сквозняк немного протянет, а то гости зайдут и решат, что у нас тут скотина сдохла.

— Может, вообще сыр пока в погреб убрать? — с надеждой предложил Степаныч, который с момента разгрузки ходил с выражением человека, страдающего зубной болью.

— Не трожь. Пусть стоит. Запах — часть представления.

Данила одёрнул свой лучший парадный кафтан и оглядел себя в зеркале. Тёмно-синий кафтан, с серебряным шитьём, сидел на его могучей фигуре как влитой. Борода расчёсана, сапоги начищены, перстни на пальцах — два золотых, один с яхонтом. Купец первой гильдии, Винный Король, хозяин вечера. Хорош.

Он усмехнулся своему отражению и пошёл встречать гостей.

Первым, как Данила и предсказывал, явился Линьков. Боярин ввалился в прихожую, на ходу сбрасывая слуге шубу, и вцепился в Данилу, как утопающий в бревно.

— Данила Петрович! — Линьков был сухощавый, нервный мужчина лет пятидесяти с острой бородкой и бегающими жадными глазками. — Скажи, что привёз! Скажи, что у тебя есть ещё! Моя жена меня со свету сживёт, если я без мяса вернусь. Она его гостям скормила, а теперь требует ещё, а я говорю — нету, а она говорит — найди!

— Найдём, Пётр Ильич, найдём, — Данила похлопал его по плечу, от чего боярин покачнулся. — Проходи, вина выпей, скоро всё увидишь.

За Линьковым подтянулись остальные. Купец Водянников — грузный, с тяжёлым взглядом, в дорогом, но мрачноватом на вид кафтане. Этот вошёл молча, кивнул хозяину и сразу направился к вину, по дороге оценивающе оглядев залу. Князь Шуйский прибыл с молодой женой — оба разодетые, улыбающиеся. Они привыкли быть в центре внимания. Воевода Басманов — кряжистый, с седыми усами и негнущейся спиной — пришёл один, сел в угол и молча налил себе вина, ожидая дела. Боярыня Морозова впорхнула последней перед главным гостем, окутанная запахом дорогих благовоний и шлейфом сплетен, которые она начала собирать ещё в прихожей.

— Данила Петрович, а что это у вас так пахнет? — она сморщила носик, обмахиваясь платком. — Вы тут козу не держите?

— Терпение, Аглая Дмитриевна, — Данила широко улыбнулся. — Скоро вы этот запах полюбите больше своих духов.

— Сомневаюсь, — фыркнула боярыня, но глаза у неё заблестели любопытством.

Данила поглядывал на дверь. Все были на месте, кроме одного. Самого важного.

И когда он уже начал тихо, про себя нервничать — не дай бог кто-то заметит — в прихожей раздались неторопливые шаги. Так ступает человек, который никуда не спешит, потому что мир подождёт.

Фрол Лукич Демидов, глава Гостиной сотни, вошёл в залу, и в ней сразу стало тише.

Данила много раз видел этот эффект и каждый раз удивлялся. Демидов не был ни самым высоким, ни самым громким или самым нарядным человеком в комнате. Ему было под шестьдесят, но выглядел он на крепкие пятьдесят — широкоплечий, с коротко стриженной седой бородой и серыми глазами, которые смотрели на тебя так, будто оценивали, сколько ты стоишь, и неизменно находили цену ниже, чем ты думал. Одет был просто — в тёмный кафтан хорошего сукна без единого украшения. Только массивная серебряная цепь на груди с гербом Гостиной сотни. Никакого золота. Зачем, когда все и так знают, что ты можешь купить любого в этой комнате вместе с его домом?

Гостиная сотня — купеческая элита Княжеграда, сто семей, которые держали в руках большую торговлю всей державы. Меха, воск, лес, железо, зерно — всё шло через них. А Демидов сидел на вершине этой горы уже двадцать лет. Кредитор половины боярской думы и, поговаривали, самого Великого Князя.

— Фрол Лукич! — Данила шагнул навстречу с широкой улыбкой и распростёртыми руками. — Рад, что нашли время! Дорогой гость в нашем доме!

Демидов пожал ему руку без лишних любезностей.

— Монополия, Елизаров, — сказал он вместо приветствия. Голос у него был негромкий, но такой мощный, что услышали все. — Ты написал «монополия». Я пришёл послушать, но если ты меня сюда вытащил ради очередного южного вина, я развернусь и уйду, и ты об этом пожалеешь.

— Фрол Лукич, — Данила положил руку на сердце, — через четверть часа вы забудете о том, что хотели уйти.

Демидов хмыкнул и прошёл к столу. Сел, принял кубок вина от слуги, пригубил и откинулся на спинку кресла, давая понять — время пошло, развлекай.

Данила выдохнул, незаметно утёр ладони о полы кафтана, и начал.

— Дорогие мои гости, — он встал во главе стола и обвёл всех взглядом. — Благодарю, что пришли. Я не буду тратить ваше время на пустые речи. Вы все знаете, что Данила Елизаров попусту не зовёт. Если я говорю «дело» — значит, дело. Так вот, друзья мои.