Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ), стр. 38

— По делу, Владыка. К хозяину дома.

Он повернулся ко мне.

— Александр Владимирович, нам бы переговорить. Наедине, если возможно.

— Пойдёмте на кухню, — сказал я. — Там сейчас пусто.

Я зажёг свечу и поставил её на стол. Сел на лавку, кивнул Вершинину на место напротив.

Он сел. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— Я буду говорить прямо, — сказал Вершинин наконец. — Без шелухи и политесов. Времени мало, а дело серьёзное.

— Слушаю.

— Великий Князь потерял берега, — Вершинин сцепил пальцы на столе. — Он приехал в Вольный город как нанятый защитник, а ведёт себя как хозяин. Забыл, что он здесь гость. Забыл про Договор Ряда, который его род подписал с нашими прадедами. Решил, что может распоряжаться нашим городом, как своим поместьем.

Я молчал. Ждал продолжения.

— Белозёров пытался тебя травить, — продолжал Вершинин. — Ты, наверное, думаешь, что это была политика Совета. Что мы все стояли за ним.

— А разве нет?

— Нет, — Вершинин покачал головой. — Белозёров действовал сам. Он дурак, который испугался твоих методов. Увидел, что ты растёшь, и решил задавить тебя, пока ты маленький. Совет не лезет в торговые дела. Сейчас ситуация из ряда вон.

Он помолчал.

— Мы узнали слишком поздно. Когда уже закрутилось. Потом Князь вмешался и всё стало ещё хуже.

Я смотрел на него и пытался понять, врёт он или говорит правду. Лицо Вершинина было непроницаемым. Ни тени эмоции и намёка на то, что он думает на самом деле.

Опасный человек.

— Допустим, — сказал я. — Но мне от этого не горячо, не холодно. Вы могли это остановить, но не остановили. Наблюдали и ждали куда кривая выведет, да? Вы знаете, что те кто пытается отсидеться, получают по башке от обеих сторон конфликта? Вот и прошло ваше время.

Вершинин усмехнулся. Я попал в цель.

— Именно так. Теперь у нас общий враг, — Вершинин чуть подался вперёд. — Князь хочет сожрать город. Если он выиграет турнир, он покажет всем, что Договор Ряда — пустая бумажка. Ты это понимаешь не хуже меня.

— Понимаю.

— Тогда ты понимаешь, что нам с тобой делить нечего. Мы соседи. Ты торгуешь едой, мы торгуем всем остальным. Ты платишь пошлины, мы их собираем. Всем хорошо, все довольны. Но если придёт Князь и всё переломает, плохо будет всем.

Он замолчал, давая мне переварить сказанное.

— Совет Господ хочет положить конец вражде, — сказал он. — Настоящей вражде, которую устроил Белозёров. Мы хотим работать с тобой.

— Хорошо говорите, Илья Петрович, — я посмотрел ему в глаза. — Да только верится с трудом. Вы же понимаете, что договориться со мной будет сложно?

Вершинин достал что-то из-под плаща. Перстень с печаткой лёг на стол между нами. Серебро тускло блеснуло в свете свечи.

— Это пропуск, — сказал он. — И заодно официальное приглашение. Завтра вечером Совет Господ и старшины гильдий собираются на тайное Вече. Мы ждём тебя там, Веверин. Там и поговорим обо всем.

Он постучал пальцем по перстню.

— Приходи, Веверин. Обсудим все. Пора заканчивать этот бардак. Белозёров может прийти к тебе отдельно, а может и не прийти, но знай, наше мнение и его теперь расходятся.

— Что в обмен хотите?

Вершинин улыбнулся.

— Мы хотим чтобы ты снёс корону с этого идиота. Унизишь его на арене так, чтобы он больше никогда не посмел рот открыть про наш город.

Я смотрел на него. Он не отводил взгляда.

— А Белозёров? — спросил я. — Он же ваш посадник. Он знает, что вы здесь?

Что-то мелькнуло в глазах Вершинина.

— Белозёров знает то, что ему положено знать, — сказал он ровно. — Не больше.

Я понял. Они сливали своего посадника. Решили, что он такой же неуправляемый, как Князь, и вычеркнули его из игры. Пришли ко мне напрямую, через его голову.

Жёстко, но логично.

— Я подумаю, — сказал я.

— Думай, — Вершинин поднялся. — Но недолго. Турнир через три недели. Времени на раздумья нет.

Он кивнул на перстень.

— Это твоё в любом случае. Примешь приглашение или нет — дело твоё. Но перстень оставь. Пригодится.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

— И ещё одно, Веверин.

Я посмотрел на него.

— Иларион не вечен, — сказал Вершинин тихо. — Церковь — хорошая крыша, но она далеко. А мы — близко. Подумай об этом тоже.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Я остался сидеть за столом, глядя на перстень. Серебро холодно поблёскивало в свете свечи. Печатка изображала весы — символ торговли и справедливости.

Или символ того, что всё в этом мире можно взвесить и купить.

Вершинин прав. Иларион не вечен. Старику за семьдесят, и однажды он уйдёт. Церковь останется, но Церковь — это не Иларион. Это другие люди и интересы.

А гильдии никуда не денутся. Они здесь, в городе, рядом.

Я взял перстень и повертел в пальцах.

Они зовут меня к себе.

Вопрос — зачем.

Чтобы помочь? Или чтобы использовать и выбросить, когда стану не нужен?

Если последнее, то они явно не понимают с кем решили поиграть в свои игры.

Глава 18

Илья Петрович Вершинин стоял у окна и смотрел, как солнце садится за крыши Вольного города.

Ему было сорок восемь. Он прошёл путь от приказчика в лавке отца до хозяина половины города, похоронил двух жён и троих врагов. Сейчас он был в расцвете сил и привык побеждать.

За спиной шумел зал.

Савва Лыков развалился в кресле во главе стола и поглаживал бороду. Меховой король был одет в алый кафтан с соболиной оторочкой. Золотые перстни на его пальцах тускло поблёскивали в свете свечей. Рядом с ним Ростислав Жилин крутил золотую цепь, а Игнат Сомов то и дело вытирал лоб, хотя в палате было прохладно.

Дальше сидели остальные — Кузьмин, Щукин, Савельев, Ухов, Телятников. Вся верхушка городской торговли собралась в этой комнате. И рядом с ними восседал Совет Господ. Голицын молча изучал ногти. Галочкин смотрел в одну точку. Старый Бехтерев дремал, опустив подбородок на грудь.

Белозёрова не было.

Вершинин сам позаботился о том, чтобы посадник не узнал об этой встрече. Еремей Захарович наломал дров с этим поваром, прогнулся под Князя и показал, что не умеет держать удар. Проще вычеркнуть его из игры, чем гадать, когда он побежит к Всеволоду искать защиты.

— Где этот щенок? — голос Лыкова прервал шум разговоров. — Мы его десять минут ждём.

— Придёт, — Вершинин не обернулся.

— А если не придёт?

— Придёт. Он взял перстень.

Лыков фыркнул.

— Перстень. Подумаешь. Мы ему честь оказываем, зовём на совет, а он заставляет ждать. Совсем страх потерял, поварёшка.

Жилин хихикнул. Сомов закивал. Остальные зашумели одобрительно, пока Вершинин не пригвоздил Лыкова взглядом к его месту.

— Я сказал, что он придет, — холодно отчеканил Илья Петрович. — Сядь, и наберись терпения.

Лыков сбледнул и заткнулся.

Вершинин молчал и думал о вчерашней встрече. О том, как Веверин сидел напротив него в полутёмной кухне и слушал. Он совершенно не нервничал и не заискивал.

За тридцать лет Вершинин навидался всяких. Жадных и трусливых, наглых и хитрых. Он научился читать людей как открытые книги, но этот рыжий парень не читался. В нём была какая-то внутренняя тишина, которая бывает у тех, кто точно знает, чего хочет.

Или у тех, кому нечего терять.

— Идёт, — сказал Голицын от двери.

Вершинин обернулся.

Двери распахнулись, и в палату вошёл Веверин.

Вершинин оценил его рост, осанку, выражение лица с первого взгляда — это было привычкой, въевшейся за десятилетия.

И то, что он увидел, заставило его внутренне подобраться.

Купцы за столом были одеты как купцы. Яркие шелка, парча, золотое шитьё, соболиные оторочки. Лыков в своём алом кафтане выглядел как праздничный пряник. Жилин увешался перстнями так, что пальцы еле гнулись. Сомов напялил зелёный охабень, расшитый жемчугом по вороту. Они все кричали о своём богатстве, как торговки на рынке кричат о свежей рыбе.