Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ), стр. 11

Значит точно Белозеров был у Князя. не зря он шевелиться начал.

— Это из-за меня, — сказал я.

— Да при чём тут ты? — Кирилл взмахнул руками так, что чуть не заехал Макару по уху. — Я же просто… мы же с тобой просто…

Он осёкся на полуслове, посмотрел на меня, и я увидел, как в его глазах понимание сменяется ужасом.

— Саша, — голос его упал до хриплого шёпота. — Они что же, всех так будут давить? Всех, кто с тобой работает? Потому и Слободку…

Я не ответил, но по моему лицу он и сам всё понял.

Кирилл медленно, будто из него выпустили воздух, опустился обратно на табурет. Руки его больше не тряслись от страха — теперь они сжались в кулаки.

— Суки, — сказал он тихо, но в этой тишине было больше ярости, чем в любом крике. — Суки продажные. Я в этом городе тридцать лет живу. Тридцать лет плачу налоги исправно, кормлю честных людей, никого не обижаю. А они меня — за вывеску…

Из зала доносился гул голосов, словно надвигающийся рокот грозы, которая вот-вот разразится над головой.

Я вытер руки полотенцем и вышел из кухни, оставив Макара и Тимку у печей. Они и так всё слышали, незачем им смотреть, как взрослые мужики решают, будет сегодня война или нет.

За длинным столом у окна сидели все мои союзники, и вид у них был такой, что хоть сейчас в бой. Святозар расположился во главе — без парадного плаща, в одной кольчуге. Седая борода всклокочена, глаза горят тем холодным огнём, который я уже видел у него перед стычкой с Морозовыми и Боровичами.

Рядом с отцом сидел Ярослав. Рука молодого Соколова лежала на рукояти меча так, будто он ждал команды выхватить клинок. Угрюмый занял место у стены, где мог видеть и дверь, и окна одновременно — старая привычка человека, который привык ждать удара в спину. На нём была стёганка, и тесак за поясом. Щука сидел напротив с багровым пятном на скуле — то ли кто-то приложил кулаком, то ли сам обо что-то приложился в горячке.

А в дальнем углу, у самого камина, стоял Савва.

Храмовник привалился плечом к каменной кладке и водил точильным камнем по лезвию длинного кинжала.

Все они повернулись ко мне, когда я вышел из кухни.

— Саша, — Святозар первым поднялся из-за стола, и скамья под ним скрипнула от резкого движения. — Хватит в муке ковыряться. Садись, разговор серьёзный.

Я сел напротив него и оглядел лица своих людей. Ни страха, ни растерянности не было ни в одном взгляде. Там была только ярость тех, кого загнали в угол и кто больше не собирается отступать.

— Князь берега попутал, — Угрюмый заговорил первым. — Мои парни вчера едва до ножей не дошли с его псами. Красноплащие сунулись во двор с обыском, орали про военное положение и конфискацию припасов, хотели в ледник залезть и всё пересчитать. Ломов их развёл в последний момент, но он сам мне сказал — в следующий раз может не успеть, и тогда польётся кровь.

— Мои ребята в порту звереют от безделья и злости, — подхватил Щука, подавшись вперёд. — Я не собираюсь терпеть Князя и этих красноплащих на моей земле. Мужики утром спрашивают меня — Щука, доколе нам это терпеть? Что мне им отвечать?

— Княжьей гвардии в Слободке от силы полторы сотни, — Святозар говорил спокойно, да только глаза его налились сталью. — У меня здесь тридцать дружинников. У Щуки три десятка портовых. У Угрюмого ещё два десятка крепких ребят при оружии. Люди Ломова — это добрая сотня мужиков с топорами и кольями, которым терять уже нечего. И это я ещё не считаю всю Слободку, которая за тебя горой встанет, потому что ты их из грязи вытащил.

Он положил покрытую старыми шрамами ладонь на столешницу.

— Мы их сомнём, Саша. Ударим ночью со всех сторон разом — от порта, от рынка, из переулков, которые мы знаем, а они нет. Они не ждут удара и уверены, что мы тут как бараны будем сидеть и ждать, пока нас режут. Одна ночь решительных действий — и Слободка свободна от этой красноплащей своры.

— Если хоть один солдат Всеволода переступит порог этого дома с обнажённым мечом, — голос Саввы прозвучал из угла, и все обернулись к нему, — Инквизиция объявит их еретиками, посягнувшими на жизнь Ктитора.

Он оторвался от стены и сделал шаг к столу, всё ещё поглаживая большим пальцем лезвие кинжала.

— Со мной здесь пятнадцать братьев, и каждый из нас готов умереть за святое дело защиты храмового человека. Мы ударим первыми, Саша. Устроим им священную резню прямо на площади, а потом пусть Всеволод попробует объяснить Патриарху, почему его люди подняли руку на слуг Церкви.

— Саш, — Щука подался ко мне через стол. Его глаза горели. — Одно слово. Только одно. Дай отмашку — и к утру здесь не останется ни одного красного плаща. Мы за свою землю глотки рвать готовы, а они — наёмники на жаловании, им за чужие деньги умирать неохота. Побегут, как тараканы от огня.

В голове моей крутились расчёты, складывались и рассыпались варианты. Две сотни наших против полутора сотен гвардейцев. Внезапность удара, знание каждой подворотни, ярость людей, которых загнали в угол. Может, и правда победим в первой стычке, сомнём заставы, вышвырнем красноплащих из Слободки.

А потом?

Савва верит в незыблемость Церкви. Он думает, что Инквизиция спишет нам любую резню, если мы прикроемся защитой Ктитора, но я-то умею считать. Если мы прольем первую кровь гвардейцев, Всеволод получит законное право объявить нас мятежниками. Иларион, может, и захотел бы меня прикрыть, но Патриарх и Синод его просто сожрут. Никто не станет начинать на Севере гражданскую войну и отлучать Великого Князя от церкви ради одного повара. Чтобы замять скандал, нас просто объявят еретиками, впавшими в грех гордыни, и с чистой совестью сдадут государевым палачам. Тогда Князь придет с войском и вырежет Слободку под корень, и никто ему слова не скажет, потому что он на своей земле.

Одна ночь победы и эйфории, а потом — пепелище и братские могилы.

— Нет, — сказал я.

Щука дёрнулся так, будто я ударил его кулаком в лицо.

— Что значит — нет?

— Значит — нет. Никакой отмашки и резни.

— Ты что, совсем рехнулся? — Щука вскочил с места, опрокинув кружку, и недопитый сбитень растёкся по столу тёмной лужей. — Они нас душат со всех сторон, а ты говоришь — терпеть? Да они нас по одному сожрут, пока мы тут сиднем сидим и ждём невесть чего!

— Если мы ударим первыми, — я не повысил голоса, но Щука осёкся на полуслове, — нас сожрут всех разом. Именно этого Всеволод и добивается, именно этого он ждёт. Одна капля пролитой крови — и мы уже не жертвы несправедливости, а мятежники и разбойники. Он нас вырежет под корень, и никто слова против не скажет. Наоборот — ещё спасибо скажут за то, что навёл порядок в бандитском районе.

— Так что же нам делать? — Угрюмый смотрел на меня. — Сидеть сложа руки и ждать, пока нас по одному передушат?

— Нужно искать другой выход, — ответил я.

— Выход, — Щука произнёс это слово так, будто оно было ругательством. — Какой, к чёртовой матери, выход? Мы заперты как крысы в бочке, со всех сторон княжья сталь, а ты говоришь — выход!

Я резко подался вперед, и Щука невольно отшатнулся. В голове возникла интересная идея.

— А такой, что если мы сейчас пустим кровь гвардейцам, мы станем мятежниками. НО! Князь не только нам жизнь портит. Он весь район заблокировал. Людей голодом морит. Если Всеволод уморит простых людей голодом, он станет вероотступником, — я чеканил каждое слово, глядя Щуке прямо в глаза. — Слушай меня внимательно. Князь перекрыл поставки мне, но посмеет ли он перекрыть их Церкви?

Я повернулся к Савве. Инквизитор замер, его кинжал перестал шелестеть по камню.

— Савва. В Слободке храма нет, но в Вольном городе стоит собор. Поп там один, и церковные житницы у него не пустуют. Ты — десятник Владычного полка. Вас княжья стража на заставах не задержит, кишка тонка.

Савва медленно кивнул, его взгляд стал предельно внимательным.

— Берёшь своих людей и идёшь в город, к этому попу, — продолжил я. — От имени Инквизиции требуете выкатить хлеб и зерно для голодающей паствы. Пусть он сам, в рясе и с крестом, ведёт телеги с едой в Слободку. А вы пойдёте в охранении. Посмотрим, хватит ли у Всеволода духу приказать гвардейцам разворачивать церковный обоз и рубить православного священника на глазах у всего люда. Тогда блокада перестанет быть усмирением строптивого повара и превратится в войну с верой. Князь такое потом не отмоет.