Зима возмездия (ЛП), стр. 40
— Ваша администратор, должно быть, уже передала: я адвокат и хотела бы поговорить о моём подзащитном.
— Разумеется. — Нагорски указала на стол для переговоров, окружённый несколькими стульями. — Прошу.
Они сели, и Эвелин принялась рассказывать о подзащитном, пока не называя его имени: он уже находится в следственном изоляторе и подозревается в убийстве Йоханна Вульфа.
Нагорски кивнула — судя по всему, об этом деле она знала из прессы.
— Но если он сделал признание, — заметила она, когда Эвелин умолкла, — к чему вообще судебное разбирательство? — И принялась поигрывать золотой цепочкой на запястье.
Эвелин улыбнулась, скользнула взглядом по длинным красным ногтям собеседницы и снова подняла глаза.
— Даже если против обвиняемого говорит решительно всё и он сам признал вину, дело всё равно доходит до процесса. И присяжные, и профессиональные судьи обязаны выслушать все доказательства. А наличие признания вовсе не означает, что оно соответствует действительности и получено законным путём.
— Понимаю. — Нагорски улыбнулась в ответ.
Эвелин подалась вперёд.
— Вам знаком некий Михаэль Коттен?
Не успела Нагорски ответить, как в дверь постучали.
— Войдите! — отозвалась она.
В переговорную вошёл молодой человек с пачкой брошюр под мышкой. Он коротко кивнул Эвелин, приблизился к столу и разложил макеты перед Нагорски.
— Что скажешь, Оливия, берём синий вариант?
Эвелин покосилась на флаеры. Рекламные буклеты с фотографиями «до» и «после» — женщин, которым, по совести говоря, никакая пластика и не требовалась.
Нагорски постучала ногтем по столешнице и сосредоточенно сдвинула брови.
— Текст в жёлтом варианте звучит так, словно мы готовы выпрашивать каждую клиентку любой ценой. Это никуда не годится. Мы всё-таки предлагаем элитарный продукт.
— Хорошо, тогда…
— Однако… — пробормотала Нагорски, — снимки в жёлтом всё же лучше. Нам нужны довольные клиентки, а не разочарованные дамы с лицами, как старый утюг. Успеешь внести правки сегодня?
— Конечно.
Похоже, ассистент давно привык к её резкому тону. Он уже собирался уйти с буклетами.
— И исправь опечатку! «Эстетическая хирургия» пишется через «th».
Тот уставился на брошюру.
— Так ведь так и стоит.
— Да, но не там, где надо. «Th» должно быть в начале.
Ассистент кивнул Эвелин и исчез.
Нагорски подняла взгляд.
— На чём мы остановились? Ах да. Михаэль фон Коттен. Сожалею, но здесь я ничем не могу вам помочь. Любые сведения подпадают под врачебную тайну.
Теперь улыбнулась Эвелин.
— Понимаю. Только одно мне кажется странным. Я ведь не спрашивала, его ли вы лечащий врач, — лишь о том, знаком ли он вам.
К тому же я ни словом не обмолвилась об этой частице «фон» в его фамилии.
Указывать на это собеседнице не было нужды — её лицо уже окаменело.
— Значит, всё-таки правда: Михаэль Коттен перенёс операцию в вашей клинике, — настаивала Эвелин.
Нагорски упорно молчала.
Эвелин перечислила все вмешательства, о которых Михаэль рассказывал при первой встрече, но и это не вызвало ни малейшего отклика.
— Для процесса моего подзащитного крайне важно установить, что именно он у себя изменил, — солгала она.
— У вас есть судебное постановление?
— Нет, не имею, — призналась Эвелин. — Но ваши показания помогли бы и мне, и защите.
— Если он сознался, значит, он убийца, — отрезала Нагорски. — Вы же не всерьёз надеетесь, что я стану помогать выгораживать преступника?
Эвелин вздохнула.
— Убийцей он станет лишь после того, как его осудит вступивший в законную силу приговор.
— Избавьте меня от юридической казуистики, — оборвала её Нагорски. — Даже если бы я хотела вам помочь — а это не так, уже хотя бы из моральных соображений, — я была бы связана врачебной тайной.
Ого, как пафосно. «Из моральных соображений» — будто мы тут соревнуемся за место в Книге рекордов Гиннесса: у кого выше нравственные принципы. И это — в клинике пластической хирургии!
— Я прекрасно вас понимаю, — сказала Эвелин с улыбкой; ложь, к её собственному удивлению, далась без труда. — И всё же позвольте хотя бы мельком взглянуть на карту — только на снимки, как Михаэль Коттен выглядел до операции и после.
Нагорски недоумённо нахмурилась.
— Каков он после операции, вы и сами должны знать, раз он ваш подзащитный, — разве что он являлся к вам с мешком на голове.
— Нет, не являлся.
Но именно в этом-то и весь вопрос! Как сейчас выглядит настоящий Михаэль?
— А каков он был прежде… — Нагорски сложила руки. — Тут уж вам придётся заручиться письменным согласием подзащитного, чтобы я открыла карту. Только сомневаюсь, что вы такое согласие получите.
— Почему?
— Почему? — недоверчиво повторила Нагорски. — Если человек желает изменить форму лица, на то у него веская причина. В конце концов, хирургическое вмешательство — это изменение личности, по крайней мере внешней. И причина обыкновенно столь глубока, что клиент не хочет, чтобы кто-либо когда-либо снова увидел его прежнее, порой ненавистное ему самому «я».
— Это и про Михаэля Коттена тоже?
— Он ваш подзащитный. Вот и спросите.
Эвелин достала из сумки копии фотографий, сделанных полицией после задержания, — анфас и в профиль.
— Это он?
Нагорски даже не потрудилась взглянуть.
— Без комментариев. Лишь с согласия пациента. В противном случае я обязана хранить молчание.
— Но…
— К сожалению, ничем не могу вам помочь. — Нагорски поднялась и разгладила юбку. — Всего вам доброго.
Эвелин шла по почти пустой парковке к своей машине. Тьма уже сгустилась окончательно, лишь фонари дробились в дождевых лужах.
Не сказать чтобы визит вышел совсем уж бесплодным, — пыталась убедить себя Эвелин.Михаэль действительно здесь был! Но старая карга даже не взглянула на его фотографию, а ведь именно её реакция была так важна.
К тому же доводы Нагорски — будто из моральных соображений она не желает помогать предполагаемому убийце — звучали слишком наигранно. По сути, заведующая отмела все вопросы подряд.
С чего бы это? По какой причине она так оберегает этого, казалось бы, случайного пациента? Складывалось ощущение, будто она… кто?
Эвелин замерла.
Будто она — кто? Его родственница?
Она мысленно вернулась к истории клиники, изложенной на стенде в переговорной.
Ну конечно!
Визит ассистента.«Что скажешь, Оливия, берём синий вариант?»
В памяти всплыли слова Михаэля:«Оливия, сестра моей матери, руководит медицинским центром».
И возраст подходит. Шестьдесят пять!
Если догадка верна, то Оливия Нагорски, скорее всего, урождённая фон Коттен, представительница династии фон Коттенов — и тётка Михаэля! Тогда становится ясно, почему у неё прежде машинально вырвалась дворянская приставка, хотя во всём прочем она была так осторожна.
Эвелин поспешно открыла машину, села за руль и включила свет в салоне. Затем извлекла из бардачка полицейские материалы дела, нашла анкетные данные в протоколах допросов и достала оттуда же блокнот.
Карандашом она набросала родословное древо, отыскала в документах дату рождения Оливии — та совпадала со сведениями из хроники клиники — и обнаружила, что у Оливии есть даже взрослый сын, тоже врач.
Вот оно!
Эвелин подняла глаза и сквозь лобовое стекло посмотрела на клинику. В тот же миг в переговорной погас свет.
Ты прикрыла собственного племянника!
Эвелин готова была дать голову на отсечение: клан фон Коттенов что-то скрывает. А её подзащитный, которому отведена роль двойника, отправляющегося за решётку, — жертва.
Но как помочь тому, кто добровольно сделал признание?
И ещё одно — то, что только сейчас дошло до неё. Эвелин задумчиво постукивала карандашом по рулю.
Второе следствие из всего этого! Никто не может точно сказать, как настоящий Михаэль выглядит сейчас. Только лечащие врачи.
А соответствующие документы лежат в этой самой клинике. И Эвелин не сомневалась: после её разговора этой же ночью они исчезнут бесследно.