Зима возмездия (ЛП), стр. 32
— Вы ведь вчера не планшет из машины забрали, верно?
Чтобы молчание не сделалось совсем уж невыносимым, Нина подняла голову.
— Нет. За путевым журналом отца.
— Мама знает?
— Нет.
— Ящик вы взломали?
Нина молчала.
— Да, это мы, — вдруг тихо произнесла Ясмин, испуганно сжавшись, словно боялась, что отец сейчас прямо при лучшей подруге устроит ей разнос. — Мы нашли выписки по кредитке — куча оплат в мотелях, — оправдывалась она. — И вот… — Она кивнула на ящик. — …футляр от очков пустой, в нём спрятана добрая дюжина презервативов.
— Мой отец, выходит, вёл двойную жизнь, и я имею право знать всё об этом — и прежде всего почему, — добавила Нина.
В её голосе было полно разочарования, гнева и злости.
— Я понимаю, — сказал Пуласки. — Но…
— Я не понимаю свою мать. Почему она ничего не желает знать, прячет голову в песок, как будто ничего не случилось! — прошептала Нина.
— А я тебе скажу. Она хочет вытеснить это из памяти. Она просто не такая, как ты.
— Вот именно. А я как раз и хочу найти ту женщину, с которой отец был в последнее время. Возможно, только она и сможет ответить на мои вопросы.
— Я тебя понимаю, — тихо повторил Пуласки. — Беда лишь в том, что мы трое сейчас — единственные, кто вообще верит, что эта женщина существует.
Примечания переводчика:
Карпорт (англ. carport) — лёгкий навес для автомобиля, пристроенный к дому; распространён в Германии вместо закрытого гаража.
Эндуро-мопед — лёгкий мотоцикл/мопед в стиле «эндуро», приспособленный и к асфальту, и к бездорожью; популярен у немецких подростков (с 15–16 лет можно ездить по правам категории AM/A1).
Мокка-машина (нем. Mokkamaschine) — старая гейзерная кофеварка для плиты (типа итальянской «мока»); готовит крепкий кофе под давлением пара.
Путевой журнал (нем. Fahrtenbuch) — журнал учёта поездок, который многие в Германии ведут для налоговой при служебном использовании личного авто.
Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»
ГЛАВА 21
ГЛАВА 21
У здания Федерального ведомства уголовной полиции Эвелин простилась с Фло, отпустив его до конца недели: пусть продолжает практику в земельном суде. По крайней мере не придётся в эту мерзкую погоду без толку проедать отпускные.
К вечеру посыпались запросы — не возьмётся ли она за новые дела, — но Эвелин всем отказала. Прихватив плитку шоколада и кружку горячего молока с мёдом, она затворилась у себя в кабинете. С кружки на неё ухмылялись Твити и Сильвестр. «Размажь их!» — гласила надпись мультяшным шрифтом.
А не то они размажут тебя! — мысленно добавила Эвелин, вздохнула и раскрыла папку с признанием Михаэля Коттена.
Дважды перечитав протокол, она прослушала аудиозапись допроса, ещё раз спокойно пробежала глазами полицейские материалы и в конце концов сравнила голос Михаэля на допросе с его голосом на собственном телефоне. Как и следовало ожидать, специально скачанная для этого программа подтвердила совпадение.
Сплошные тупики!
Поздно вечером, уже дома, когда Эвелин как раз собиралась сунуть в духовку кусок лазаньи и устроиться на диване с детективом, раздался звонок Островского.
— Ну что, всё ещё в депрессии? — спросил он.
В устах любого другого этот вопрос прозвучал бы снисходительно, но Островский действительно был встревожен.
— Да ладно, это просто работа, — отозвалась она, задвинула противень в духовку и ногой прихлопнула дверцу. — Иногда выигрываешь, иногда проигрываешь. Надо учиться не принимать всё близко к сердцу.
— Правильный подход.
— Только ты, чёрт возьми, страшно мне это усложняешь. Какое-то время я ведь и впрямь думала, что ты, Ганзер и БКА готовы упрятать невиновного за решётку, лишь бы покончить с семейством фон Коттен.
— Ну, если честно… не сознайся Коттен, я бы и эту мысль не отбросил.
Так я и думала.
Эвелин вспомнила про отсутствие ДНК-следов в материалах дела и про возможное сокрытие улик. Островского она знала действительно хорошо, но чтобы он рискнул дисциплинарным взысканием за злоупотребление полномочиями и поставил на карту собственную должность — даже для него это было слишком. Хотя, может быть, с возрастом человек просто становится немного фанатичным.
— А чего ты, собственно, звонишь? Коттен отозвал признание?
— Надежда умирает последней, верно? — пробурчал Островский. — Нет, я просто хотел сообщить, что отправил тебе по электронке заключение экспертизы по орудию преступления. Результат однозначный.
— Нож для бумаг из канализационного люка — и есть орудие убийства?
— Да. Кровь Йоханна Вульфа, форма лезвия соответствует колотым ранам.
Что ж, на этом, похоже, всё.
— А до утра подождать не мог?
— Ты же меня знаешь. Я не сторонник того, чтобы тянуть с иллюзиями. Ты, по крайней мере, сражалась храбро. Спокойной ночи, Эвелин. Хороших снов.
В трубке щёлкнуло.
Что вполне отвечало её настроению.
Пока Эвелин ела лазанью под бормотание радио на кухне, а кошки, мурлыча, дежурили под обеденным столом в надежде, что им что-нибудь перепадёт, она открыла письмо и прочитала заключение.
Да, всё прекрасно складывается одно к одному.
Через два часа она легла спать.
Спала беспокойно, то и дело вскидывалась… Сначала светящиеся цифры будильника показывали час ночи, потом два, потом три.
Снова и снова её выдёргивал из сна один и тот же кошмар. Островский в костюме в тонкую полоску и при галстуке вышагивает по залу суда мимо ряда присяжных — восьмерых консервативных стариков, ненавистников геев. Большие пальцы заложены за подтяжки; на мгновение он замирает, покачивается на носках и произносит заключительное слово.
Ты же меня знаешь. Иллюзии надо разрушать как можно скорее!
Следующий эпизод сна тоже был про Островского. Только теперь он не расхаживал по залу, а сидел перед Эвелин на собственном столе, держа в руке стакан со своим ужасным желудочным чаем. Правда, и сам он, и стакан были огромными, и этот Островский-из-кошмара снова и снова грохочущим голосом повторял:
Мы с тобой давно в деле и много чего повидали. Запомни раз и навсегда: ничто не таково, каким кажется на первый взгляд!
— Ничто не таково, каким кажется, — пробормотала Эвелин, со взмокшим лбом переворачиваясь на другой бок.
Освободись от иллюзий!
Советы Островского заглядывать дальше собственного носа, Михаэль Коттен, нож для бумаг, фотографии Энни Лейбовиц в её адвокатской конторе, сравнение голосов, следы ДНК и отпечатки пальцев, не давшие совпадений…
Эвелин резко повернулась и широко раскрытыми глазами уставилась в темноту.
— Я знаю, как всё было!
У неё на груди сидела кошка, впившись когтями в одеяло, и, мурлыча, смотрела ей в лицо.
— Бонни, ты что тут делаешь?.. — сонно пробормотала Эвелин и взглянула на дверь.
Спальню она забыла плотно закрыть, и теперь дверь стояла приоткрытой. Рядом с подушкой устроился Клайд и тоже мурлыкал.
Чтобы кошмар не успел смешаться с явью и не растворился в воздухе, Эвелин в полумраке нашарила на тумбочке карандаш и блокнот. Наугад раскрыла страницу и впотьмах нацарапала самой себе записку.
Это не он!
В ту же ночь в Берлине
— Ого, так вот ты где живёшь? Шикарная нора, — заплетающимся языком выговорила Кристина, держась за дверной косяк и, слегка подавшись вперёд, заглядывая внутрь.
Перед ней простирался длинный коридор: белая плитка, стильная мебель из красного дерева с серебряными ручками и целая прорва картин по стенам.
— Спорим… упс. — Она прикрыла рот рукой. — Прости, этот чёртов красный реально пробивает. — Кристина рассеянно махнула в воздухе. — Спорим, все картины — подлинники.
— Некоторые. — Ирис встала рядом и будто невзначай коснулась её плеча. — Заходи, холодно. Подожди, я помогу. Сначала пальто.
Кристина, спотыкаясь, ввалилась в дом, и Ирис закрыла за ней дверь. Тут же пискнула сигнализация. Ирис набрала код и снова поставила её на охрану. Кристина лишь мельком повела глазами в её сторону и хихикнула: