Зима возмездия (ЛП), стр. 17

— У вас всё в порядке? Обращаются с вами корректно?

Михаэль положил руки на стол. Они дрожали. Он приподнял бровь и попытался говорить твёрдо.

— Ну, как сказать. Со мной обращаются как с убийцей.

Даже слепой бы заметил, что эмоционально он на дне и лишь делает вид, будто всё ему нипочём.

— Это всего лишь психологическая тактика Ганзера, чтобы выбить признание. Они всегда так работают. Запомните одно: говорить вы можете только в присутствии меня или господина Цока. Со всеми остальными — ни слова. Когда следующий допрос?

— По-моему, только завтра.

— Хорошо.

К тому времени она, возможно, уже узнает больше о фотографиях с телефона Вульфа.

— А зачем вы здесь? — спросил Михаэль.

— Вы мне совсем не рассказали, насколько влиятелен семейный клан ваших родителей, — начала она.

— Клан моей матери, — поправил он. — У отца родственников больше нет. А вот её семья довольно влиятельна. И хотя мама умерла десять лет назад, отец к тому времени уже давно прижился в высшем свете.

— Вот как. — Эвелин с интересом кивнула.

— Уж не пытаетесь ли вы взвинтить свой гонорар?

Поначалу его реакция её ошарашила — ведь именно он сам с ней связался. Но тут же она списала эту резкость на последние часы в камере.

— Нет, дело не в гонораре, — попыталась улыбнуться она. — Мои часовые ставки определяются адвокатским тарифом и одинаковы — представляю ли я сына миллионера или сына матери-одиночки с фабрики.

Михаэль смущённо отвёл взгляд.

— Между прочим, не имеет значения и то, осудят вас или нет: гонорар вам в любом случае придётся заплатить. Правда, в случае оправдания вы можете подать в Венский земельный суд по уголовным делам ходатайство о возмещении расходов. Но сразу предупрежу: больше десяти тысяч евро вы там не получите.

— Деньги у меня есть.

— В этом я не сомневалась. В противном случае — в отличие от той самой работницы фабрики — счёт получил бы ваш отец.

— Он бы показал вам средний палец.

Очаровательно.

— Возможно. Но прежде чем до этого дойдёт, у меня сейчас один-единственный приоритет: как можно скорее вытащить вас из предварительного заключения. Если же не выйдет — постараюсь хотя бы добиться освобождения под залог: я знаю, насколько изматывающим бывает это время. Следующий шаг — не допустить предъявления обвинения. А если и это сорвётся, я надеюсь, что мы выиграем процесс с оправдательным приговором. Но для этого…

— Да, я понял.

— Но для этого… — Эвелин подняла руку, — есть одно важное условие: безоговорочное доверие. А оно строится на откровенности, и я берусь за дела только тогда, когда такая откровенность между мной и клиентом гарантирована. Это понятно?

Михаэль кивнул.

— Хорошо. Тогда поговорим о вашей семье. Почему вы так пренебрежительно отзываетесь об отце и о светских замашках вашей родни?

— Это не моя семья. По крайней мере, я стараюсь себя в этом убедить. Я хотел во всём быть другим, не таким, как отец.

Эвелин кивнула на свой телефон.

— Не возражаете, если я запишу разговор?

Михаэль качнул головой.

— Если вам это поможет — пожалуйста. Моя мать была единственным нормальным человеком в этом клане. Занималась исключительно благотворительностью, поддерживала фонды, опекала несколько небольших художественных проектов.

— Отчего она умерла?

Он отвёл глаза.

— Об этом я говорить не хочу. Так или иначе, мне было тринадцать, когда она меня покинула. Её брат Хайнрих — начальник секции в Федеральном министерстве юстиции, её сестра Оливия руководит медицинским центром, а её отцу принадлежала фирма, которую двадцать пять лет назад взял в свои руки мой отец.

Эвелин обратила внимание на выбор слов. Он избегал говорить «мой дядя», «моя тётя», «мой дед» — смотрел на всё глазами матери. Видимо, к ней он был особенно привязан.

— А что в этом такого ужасного?

— Их волнуют лишь четыре вещи: влияние, власть, связи и богатство. Отец считал, что я идеально впишусь в этот мир. Он хотел, чтобы я учился экономике и получил MBA, но я никогда не хотел быть бизнесменом. Этот мир я ещё в детстве научился ненавидеть. Зачем мне MBA? Посмотрите на меня. Разве я похож на хладнокровного менеджера, идущего по трупам?

— А ваш отец идёт по трупам?

Михаэль промолчал.

Эвелин вспомнила о его увлечениях.

— Вы видите себя художником… или, точнее, художницей? — поправилась она.

Он улыбнулся — похоже, такое определение пришлось ему по душе.

— Я хотел учиться графике и дизайну, но отец не позволил. Мол, это слишком по-бабски! Тем сильнее я погрузился в свои увлечения — модельный бизнес и фотографию.

— Вы что-то на этом зарабатывали?

— Тайком — да. Отец не должен был об этом знать; мы с ним настолько разные, насколько вообще возможно. Он работает день и ночь, а я пытаюсь найти самого себя. Я чувствую, что вырос не только не в той семье и не в том теле, но и вообще совершенно чужим на этой планете. — Он снисходительно улыбнулся Эвелин. — Возможно, вам этого не понять. Этого никто не понимает. Но, может, когда-нибудь люди и сообразят.

— Когда-нибудь?

— Когда меня не станет. На моём надгробии должно стоять: «не родился, не умер — лишь побывал на этой планете»… а ниже — даты рождения и смерти. — Он поднял глаза. — Я могу теперь идти? — Он уже привстал.

— Вообще-то я здесь ещё и по другому поводу.

— Вот как. — Он снова опустился на стул.

— Мне нужно ваше согласие на взятие пробы ДНК.

— Её уже брали дважды.

— Уголовная полиция — да, но не я.

Он скептически взглянул на неё.

— И зачем это?

— Что бы ни было у Федерального бюро уголовной полиции против вас, мы подготовим частное альтернативное заключение. И если докажем, что вашей ДНК на месте преступления не было, тем самым подтвердим вашу невиновность.

Михаэль задумался.

— На месте преступления?

Эвелин кивнула.

— Господин Цок и я взяли оттуда образцы.

— Но зачем?

Похоже, до него не доходило. Она наклонилась вперёд.

— Криминалисты сработали небрежно. Если мы будем действовать быстро и точно и предъявим прокуратуре нужные доказательства, расследование против вас, возможно, прекратят ещё до предъявления обвинения. Сейчас это наш лучший шанс.

Теперь и Михаэль подался вперёд и понизил голос.

— А если выяснится, что в пентхаусе вы нашли именно мою ДНК?

Что? Эвелин озадаченно посмотрела на него.

— Так она там есть?

— Нет, конечно нет. Но если результат всё же это покажет?

— Каким образом? Вы что, верите в заговор?

— Не важно почему. Что будет, если так?

— Тогда мы, разумеется, не станем использовать эти результаты в процессе.

— И вы можете вот так просто положить их под сукно?

Она невольно улыбнулась — её клиенты задавали этот вопрос нередко.

— Прокурор обязан стремиться к объективному установлению истины. Я как защитник — нет.

— Потому что вы и тогда будете пытаться доказать мою невиновность, даже если я… — он не договорил.

— Разумеется. Вы же именно для этого меня и наняли, забыли?

Она помолчала.Несколько лет назад при таком подходе у неё ещё шевельнулись бы лёгкие сомнения, но эти времена прошли. Гибель её друга, убитого во время расследования одного дела, сделала её жёстче. Свои принципы у неё, конечно, остались. Она бы никогда не взялась защищать в суде педофила — но всех остальных взялась бы, тут она различий не делала.

— Послушайте, — заговорила она снова, видя, что Михаэль всё ещё смотрит с недоверием. — Как ваш адвокат я обязана без обиняков выдвигать всё, что служит вашей защите, и не имею права приводить ничего, что могло бы свидетельствовать против вас. Что бы я была за никудышный защитник, если бы бросила клиента в беде?

Михаэль кивнул.

— Понимаю. Я согласен.

— Хорошо. — Эвелин поднялась. — За дверью ждёт врач, которого я попросила приехать. Сейчас впущу его. Ему понадобятся ваши волосяные луковицы, и он возьмёт мазок изо рта.