Шеф с системой. Крепость (СИ), стр. 6

— Погодите, Михаил Игнатьевич, — я примирительно поднял руку, останавливая его.

Старик моргнул, явно не ожидая, что его прервут на самом интересном месте.

— Если правила игры изменились так круто, и это касается всей Слободки, мне нужно, чтобы это слышали все мужики, — спокойно объяснил я. — Чтобы вам не пришлось повторять дважды и мы могли сразу подумать что с этим делать и как использовать.

Я повернулся к Матвею, который замер у кухонной двери, прислушиваясь к разговору.

— Матвей, дуй за Щукой и Угрюмым. Пусть бросают всё и идут сюда. Ратибора и Ярослава тоже зови. Сбор в задней комнате.

Посадник понимающе кивнул — логика в моих словах была железная. Ломов тоже коротко качнул головой. Он, как старый солдат, привык, что такие вводные обсуждаются полным штабом.

Через час в задней комнате трактира собрались все, кто был мне нужен.

Щука пришёл первым — видно, весть о визите бывшего посадника уже разлетелась по городу. За ним подтянулся Угрюмый. Ярослав с Ратибором явились вместе, и по их лицам было понятно, что они тоже что-то почуяли.

Теперь мы сидели за длинным столом в комнате, которую я использовал для важных разговоров. Михаил Игнатьевич во главе, рядом с ним Ломов. Щука и Угрюмый напротив. Ярослав с Ратибором по бокам. Я — у окна, откуда видел и стол, и дверь.

— Значит так, — начал я. — Многие из вас уже слышали, что Михаил Игнатьевич больше не посадник. Вече проголосовало, Ревизор от Великого Князя утвердил. Город теперь принадлежит Белозёрову.

Щука хмыкнул, Угрюмый чуть не сплюнул на пол. Ярослав нахмурился. Ратибор сохранял невозмутимое выражение, но я заметил, что воевода напрягся.

— Это плохие новости, — продолжал я. — Но есть и ещё кое-что. Михаил Игнатьевич, продолжайте.

Бывший посадник кивнул и оглядел собравшихся. Несмотря на усталость, в глазах его появился блеск, который появлялся, когда он говорил о политике и интригах.

— Перед тем как отдать печать, — заговорил он, — я подписал один указ.

Он сделал паузу, обводя взглядом лица.

— Я вывел Слободку из-под городского тягла. Отныне это Белая земля.

Щука и Угрюмый переглянулись, явно не понимая, о чём речь. Ярослав нахмурился ещё сильнее. А вот Ратибор — Ратибор изменился в лице, и я понял, что воевода осознал суть момента, потому что я её осознал тоже и знание это было скверным.

— Белая земля? — переспросил Угрюмый. — Это что за зверь?

Михаил Игнатьевич откинулся на спинку стула, явно довольный произведённым эффектом.

— Древнее право, которое существует со времён первых князей. Белая земля — это территория, выведенная из-под власти города. Она не подчиняется городским законам, не платит городских налогов, не признаёт местного суда. Городская стража не имеет права сюда входить, а посадник не имеет здесь власти.

Лицо Щуки расплылось в широкой улыбке.

— Погоди, — сказал он. — Ты хочешь сказать, что Белозёров не может прислать сюда своих псов? И налоги мы ему не платим?

— Не платите. И судить вас городским судом нельзя.

Угрюмый тоже начал ухмыляться волчьей ухмылкой.

— Ну и ну, — протянул он. — Это ж получается… гуляй — не хочу. Делай что хочешь, и никто слова не скажет. Наш собственный остров.

— Не совсем, — уронил Ратибор.

Все повернулись к нему. Воевода рода Соколов сидел с каменным лицом. Веселья в его глазах не было ни капли. Он медленно перевёл взгляд на меня. Я только вздохнул тяжело, мол продолжай.

— Белая земля — это не вольница, — сказал Ратибор, чеканя каждое слово. — Вы радуетесь, что городская власть сюда не дотянется, а подумали, кому эта земля теперь подчиняется?

Щука перестал улыбаться.

— Кому?

— Напрямую Княжескому престолу, — ответил воевода. — Белая земля выводится из-под города, но переходит под прямую руку Великого Князя.

Угрюмый нахмурился, всё ещё не видя в этом проблемы.

— И что с того? Столица далеко. Князю до нашей Слободки дела нет.

— Столица далеко, — согласился Ратибор. — Но Ревизор Оболенский — здесь. С полсотней гвардейцев. Это личная гончая Князя. Если раньше, чтобы войти в Слободку, ему нужно было считаться с городским правом, то теперь… Теперь мы на его земле.

Да, не отнять не прибавить. Старик хотел как лучше — выстроить нерушимую стену от купеческого произвола Белозёрова, но по факту он только что повесил на Слободку табличку «Собственность Князя» и включил над нами яркий свет. Надо мной в том числе.

Для парней расклад отличный, а вот для меня очень опасный расклад, но не смертельный, если играть грамотно.

Михаил Игнатьевич снова взял слово, не замечая нашей сдержанности.

— Радоваться можно, но с умом. Эта защита работает только до тех пор, пока вы ведёте себя как законопослушные подданные Князя. Сидите тихо. Не даете повода Оболенскому ввести гвардию для наведения порядка.

— То есть не отсвечивать, — спокойно резюмировал я. — Жить по правилам, ни в коем случае не провоцировать гвардию Ревизора. Никакого беспредела. Оболенскому нужен повод, чтобы пустить в ход своих людей. Мы ему этот повод не дадим.

Ярослав судорожно кивнул, понимая, насколько высоки теперь ставки.

— Легко сказать — жить тихо, — хмыкнул Щука. — Белозёров нас в покое не оставит. Вдруг он сам полезет?

— Городская стража границу не перейдёт, Оболенский купцу голову за такое оторвёт, — отрезал я. — Белозёров не дурак. Если он не может взять нас силой, то будет искать другие способы.

Я обвёл взглядом своих людей.

— Вопрос: как бьёт торгаш, когда не может ударить кулаком?

Мужики задумались.

Щука почесал шрам на щеке. Угрюмый нахмурился, уставившись в столешницу. Ломов, который знал Белозёрова дольше всех, медленно кивал, будто уже понимал, к чему я веду.

— Ну, — начал Щука, — если силой нельзя, то можно через людей. Подкупить кого-нибудь изнутри, устроить бунт…

— Не выйдет, — отрезал Угрюмый. — Слободка — это моя территория. Каждую крысу здесь знаю в лицо. Если кто начнёт шептаться с чужаками — мне донесут в тот же день.

— Тогда диверсии, — предложил Ярослав. — Поджог, отравление колодцев, что-то такое.

— Можно, — согласился я. — Но это мелко. Белозёров потратит людей и деньги, а мы отстроимся заново. Он умный и понимает, что разовыми уколами нас не свалить. Ему нужно что-то, что будет душить нас каждый день, без перерыва.

Михаил Игнатьевич, молчавший всё это время, вдруг невесело усмехнулся, с горечью человека, который слишком хорошо знает своего врага.

— Мыт, — сказал он тихо.

Все повернулись к нему.

— Мыт, — повторил бывший посадник. — Таможенная пошлина. Белозёров — глава Торговой гильдии. Он контролирует все мытные заставы в городе и на подъездах к нему. Каждый товар, который входит в город или выходит из него, проходит через его людей.

Вот оно. Пазл в голове сложился окончательно.

— Слободка теперь отдельная земля, — продолжал Михаил Игнатьевич. — Но она не висит в воздухе. Она окружена городом со всех сторон. Каждая дорога проходит через городскую территорию. Через территорию Белозёрова.

Щука выругался сквозь зубы. Он, наконец, понял.

— Он обнесёт нас заставами, — сказал я вслух то, что все уже думали. — Поставит своих людей на каждом въезде и выезде и начнёт брать пошлину.

— За каждый мешок муки, который мы ввозим, — подхватил Ломов мрачно. — За каждую бочку пива, кусок мяса и корзину овощей с рынка.

— И за каждую пиццу, которую мы вывозим, — добавил Ратибор. — Пошлина на ввоз сырья и пошлина на вывоз готовой еды. Двойной удар.

Я встал и прошёлся по комнате. Доставка моя главная золотая жила. Десятки курьеров, которые каждый день разносят еду по всему городу. Каждый из них должен будет пройти через мытную заставу на выходе из Слободки, и на всех Белозёров повесит такую пошлину, что весь заработок уйдёт в его карман.

— Он задушит нас экономически, — сказал я, останавливаясь у окна. — Просто сделает так, что работать станет невыгодно. Курьеры будут отдавать всё на заставах. Через неделю — две максимум — трактир встанет.