Шеф с системой. Крепость (СИ), стр. 47

Мёртвое озеро встретило всадника пронзительным, сырым ветром. Зима сдавала позиции: ледяной панцирь уже пошел темными трещинами, ухая где-то в глубине и предвещая скорую, непролазную распутицу. Спешившись, Панкрат взял уставшего коня под уздцы и осторожно зашагал по скользкому льду к острову.

Пока он шел, мысли невольно возвращались к Слободке. Разница была разительной. Там, в бандитском когда-то районе, жизнь сейчас била ключом. Стучали топоры, пахло свежей древесиной, жареным мясом и пряностями, по улицам носились сытые пацаны. А здесь… Обитель Инквизиции вырастала из утреннего промозглого тумана как гигантский склеп. Бесформенное тёмное пятно постепенно обретало угловатые очертания высоких стен и узких бойниц. Здесь пахло только стылым камнем, ладаном и застарелым, въевшимся в стены чужим страхом.

Стража у ворот узнала его мгновенно. Молодые бойцы вытянулись в струнку, пропуская без лишних вопросов — слух о том, что легендарный старый сотник вернулся в строй, уже успел облететь весь Владычный полк.

Спустившись в нижние палаты, Панкрат привычно отметил, что здесь время словно застыло навсегда. Всё те же стёртые сапогами каменные ступени, чадящие факелы через каждые двадцать шагов. Специфический запах плавящегося воска и старого пергамента. И та же массивная дверь в самом конце коридора.

Дверь, за которой сидел человек, пожертвовавший всем ради Церкви. Панкрат служил достаточно долго, чтобы помнить обрывки страшных слухов: когда-то давно, больше сорока лет назад, у Илариона была семья, но потом пришла то ли чума, то ли резня на тракте, и от семьи остались лишь кресты, а Иларион ушел в Ставропигию, выжег в себе все привязанности и стал тем, кем стал — безжалостным счетным механизмом Господа.

Коротко постучав, сотник шагнул внутрь.

Иларион сидел за широким столом, привычно сгорбившись над кипой бумаг. За ту неполную неделю, что они не виделись, казначей ничуть не изменился — всё то же непроницаемое пергаментное лицо и сухие, изуродованные подагрой пальцы. Он выглядел уставшим, как человек, несущий на своих плечах неподъемный груз, но взгляд его оставался прежним: до жути холодным, цепким и подмечающим малейшую деталь.

— Сотник, — голос Илариона прошелестел в тишине кельи, как сухой лист. — Быстро ты обернулся. Докладывай.

Панкрат чеканным шагом прошел к столу и замер по стойке смирно, заложив руки за спину.

— Грамота вручена, владыка. Статус ктитора подтверждён официально. Отныне боярин Александр Веверин находится под полной защитой Церкви.

— Это я и без тебя знаю, — сухо отрезал старец. — Рассказывай, что там произошло на самом деле. В мельчайших подробностях.

И Панкрат начал подробный доклад. Он рассказал про Слободку, которая железной волей одного человека превращалась в сытое, процветающее государство. Про трактир с невиданной едой. Про мальчишек-курьеров с их коробами, про масштабы строящейся Ярмарки, про дерзкий союз с Винным Королем Елизаровым. Не утаил и того, что клан Соколовых встал за рыжего повара стеной.

Отдельно он доложил про столкновение с Тайным Приказом.

— Ревизор Оболенский попытался забрать его силой, — чеканил Панкрат. — Он зажал Ктитора в особняке Шуваловых. Выставил полсотни гвардейцев в оцепление. Пришлось пробивать строй конями. Храмовники обнажили клинки, княжич Соколов поджал их своими щитами снаружи. Я вошел в дом и впечатал вашу грамоту в стол прямо перед Ревизором князя.

Глаза Илариона едва заметно сузились, когда он слушал эти подробности.

— Гвардия отступила, владыка, — закончил сотник. — Храмовники остались при Ктиторе. Савва назначен за старшего. Пятнадцать лучших бойцов Полка, всё как вы и приказывали.

Иларион слушал молча. Лишь его сухие пальцы мерно постукивали по столешнице.

— Тайный Приказ, значит, — задумчиво проговорил старец. — Великий Князь лично заинтересовался нашим праведником. Оболенский отступил, но это не значит, что он отказался от намерений. Эти люди умеют ждать, а унижения они не прощают.

Иларион замолчал, пронзая Панкрата тяжелым взглядом, а затем спросил:

— Что ещё? Я же вижу, что ты пришёл не только с официальным докладом.

Панкрат молча снял с плеча дорожную сумку. Сначала извлек плотный кожаный тубус, а следом аккуратно поставил на стол небольшую корзинку, бережно перевязанную льняной тесьмой.

— Это от Ктитора. Настоятельно просил передать лично вам в руки, владыка.

Иларион удивленно приподнял седую бровь. Взяв тубус, он откупорил крышку, извлек свернутые листы и быстро пробежался глазами по строчкам.

— Рецепты, — констатировал он. — Очередные рецепты. Этот парень сыплет бесценными знаниями, как медными монетами из дырявого кошеля.

— Он просил передать их для нужд Бобровки. Сказал, что эти знания должны служить людям.

Иларион неопределенно хмыкнул, откладывая бумаги в сторону, и потянулся к корзинке. Внутри лежали две пузатые глиняные склянки, залитые воском, и сложенный вчетверо лист бумаги. На одном сосуде корявым почерком значилось «Для суставов», на втором — «Для бодрости».

Казначей сломал печать и развернул письмо.

Панкрат, затаив дыхание, наблюдал за лицом старца. Он ждал, что сейчас Иларион взорвётся гневом или прикажет высечь дерзкого наглеца, посмевшего нарушить строжайшую субординацию.

Но Иларион молчал.

Его брови удивленно поползли вверх. Затем тонкие бескровные губы дрогнули. Старец замер, уставившись на клочок бумаги немигающим взглядом. В тусклом свете свечей Панкрат вдруг увидел, как слегка задрожал пергамент в руках главы Инквизиции.

В келье повисла гнетущая тишина.

Иларион медленно опустил лист на стол. В его выцветших, обычно мертвых глазах отражалось ошеломляющее недоумение. Броня, которую он наращивал сорок лет, дала глубокую трещину.

— Он написал… — голос старого казначея прозвучал очень тихо. — Он написал: «Дедушке Илариону, чтоб колени не ныли на погоду. Береги себя, дед. С уважением, Александр».

Панкрат ошарашенно перестал дышать.

— Дедушка, — задумчиво, словно пробуя немыслимое, давно забытое слово на вкус, повторил Иларион.

Он поднял взгляд на сотника и Панкрат увидел в этом взгляде такую пронзительную, тоску, что ему самому стало не по себе.

— Сорок лет, Панкрат, — негромко произнес старец. Он говорил это в пустоту, словно пытаясь осознать произошедшее. — Я получал множество писем от людей. От князей, купцов, служителей Господа нашего. И все они видят во мне только инструмент или угрозу. Они потеют от страха, взвешивают каждый слог. Я уже забыл, каково это — получить письмо, в котором от меня ничего не требуют и меня не боятся. За сорок лет никто не спросил, болят ли у меня колени на погоду. Ни один человек не прислал мне лекарства просто так. Без выгоды.

Иларион замолчал, опустив глаза на письмо. Казалось, он сейчас провалится в это нахлынувшее чувство безвозвратной потери, размякнет, потеряет хватку, но многолетняя привычка серого кардинала взяла свое. Старец тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и его лицо начало стремительно каменеть, возвращая привычную жесткость. Он пытался загнать непрошеную теплоту обратно под панцирь.

— Дерзкий щенок, — пробормотал казначей, хотя в голосе его не было ни капли злости.

Сухие пальцы потянулись к склянке. Иларион подцепил ногтем восковую печать, открыл горлышко и недоверчиво принюхался, пряча за этим жестом свое смущение.

— Барсучий жир. Сабельник. Живица… — забормотал он, оценивая консистенцию. — Моя бабка такой варила, когда я ещё под стол пешком ходил.

Иларион зачерпнул немного густой мази и с силой втер в свои опухшие суставы левой кисти. Затем зачерпнул еще и не таясь растер под рясой больные колени.

Он перевел взгляд на тубус с рецептами. Развернул их шире, прижав края бронзовыми подсвечниками. Эмоции окончательно уступили место холодной аналитике, хотя в уголках глаз старца всё еще прятался непривычный, живой блеск.

— Это не знахарские бредни, — сухо констатировал казначей, водя пальцем по строчкам. — Подойди, Панкрат. Посмотри. Пропорции выверены до грана. Температурные режимы. Алгоритмы экстракции. Так пишут лекари западных университетов, а не простые повара. Веверины, значит. Последний из рода.