Шеф с системой. Крепость (СИ), стр. 39

Савелий Игнатьевич нервно сглотнул, вспоминая.

— Господа, вы бы это видели. Боярин ни одному холопу не доверил к мясу притронуться. Сам взял особый, длинный и гибкий нож и начал срезать вот эти лепестки. В зале тишина стояла такая, что муху слышно было. Гости в очередь выстраивались за одним кусочком! А Морозов смеялся и говорил, что ни у кого больше такого нет и не будет.

Купец скривил губы в горькой усмешке.

— Ну, привез Елизаров заморскую диковину, нажился, — хмыкнул Фома Лукич, нервно вытирая пот со лба. — Нам-то что с того, Савелий Игнатьевич? Пусть бояре хоть по сто золотых за окорок платят. У нас тут свои беды, булки с котлетами да пустые кабаки. При чем тут заморское мясо и этот щенок из Слободки?

Савелий Игнатьевич посмотрел на него так, словно Фома был умалишенным.

— Да в том-то и дело, Лукич, что никакая она не заморская! — меховщик подался вперед и понизил голос до хриплого шепота. — Боярам Елизаров, конечно, в уши льет про южные моря и чужеземных мастеров. Спрос набивает. Только вот я — купец и я примечать умею. К Елизарову последние полгода ни одного обоза с юга не приходило. Зато по городу слушок ползет… Нехороший слушок.

Купцы за столом замерли. Даже Оболенский в своем углу перестал качать кубок, чуть подавшись вперед.

— Шепчутся люди, — Савелий Игнатьевич обвел всех лихорадочным взглядом. — Что Елизаров свои каменные ледники еще зимой перестроил. Под строжайшей тайной. И что ходил туда, как к себе домой, не заморский мастер, а наш рыжий трактирщик из Слободки. Что он там делал — никто толком не ведает, слуги елизаровские молчат как могилы, но люди шепчутся, что это рубиновое мясо ни на каких кораблях не плыло. Оно зрело здесь. Прямо у нас под носом.

Белозёров поднял глаза от платка с тонкими лепестками. Его лицо приобрело землистый оттенок.

— Веверин, — одними губами произнес посадник.

— Веверин! — выплюнул Савелий Игнатьевич, с силой ударив кулаком по столешнице. — Этот повар не только чернь своими пирогами переманил! Он втихую, пока мы тут с горшками каши бегали, сделал то, за что князья готовы золотом сыпать! Вы понимаете, что это значит⁈

Оболенский медленно поднялся из кресла и вышел на свет.

— Это значит, господа, — негромко произнес Ревизор, — что пока вы пытались отнять у него гроши на улицах, он забрался в кошельки к тем, кто правит этим государством. — Кто ещё купил?

— Воевода Щербатый. Казначей Полуэктов. Купец Голицын, тот, что с южанами дела ведёт, — начал перечислять Савелий Игнатьевич. — Пять окороков разлетелись за три дня. И все они трясут Елизарова за грудки, требуя ещё!

— А Елизаров?

— Говорит — нету. Товар штучный. Может, через месяц будет, может, через два. Разжигает голод.

Оболенский подошёл к столу вплотную. Посмотрел на ломтики мяса пронзительным взглядом. Принюхался к едва уловимому аромату, который исходил от платка. Потом перевёл холодные глаза на Белозёрова.

— Ну? Чего застыл? Пробуй.

Посадник протянул дрожащую руку и взял один ломтик двумя пальцами. Мясо оказалось удивительно плотным, но почти невесомым. Он с сомнением поднёс его ко рту. Положил на язык.

И замер, перестав дышать.

Жир начал таять мгновенно, соприкоснувшись с теплом тела. Он растёкся по небу шелковистой, обволакивающей волной, мягкой и нежной. Следом по рецепторам ударил вкус самого мяса — невероятно глубокий, концентрированный, насыщенный, с терпким оттенком, которого Белозёров никогда в жизни не встречал. Соль присутствовала, но это была не та грубая, режущая горло соль из бочек с солониной. Она пряталась где-то внутри структуры, мягко оттеняя и бесконечно усиливая вкус свинины.

Мясо даже не нужно было жевать. Оно само исчезало во рту, распадаясь на волокна и оставляя долгое, сложное, чуть сладковатое послевкусие.

Белозёров сидел абсолютно неподвижно, закрыв глаза. Его челюсть машинально сделала несколько движений, хотя жевать уже было нечего. Он просто пытался удержать этот вкус на языке, продлить это гастрономическое чудо.

Наконец, он открыл глаза. Посмотрел на платок. Потом на Савелия Игнатьевича.

— Что это? — его голос прозвучал как надтреснутый колокол.

— Я же сказал. Свиной окорок.

— Это не свинина. Это… это невозможно.

Оболенский, не спрашивая разрешения, протянул руку, взял ломтик и отправил в рот. Прикрыл глаза.

В зале стояла звенящая тишина. Никто из купцов не смел даже пошевелиться. Даже тучный Фома Лукич перестал сопеть. Все смотрели на Ревизора Тайного Приказа.

Оболенский жевал медленно. Его лицо оставалось бесстрастной маской, но пальцы свободной руки сжались в кулак. Он проглотил. Открыл глаза и посмотрел на платок.

— Ферментация, — тихо произнес Оболенский. — Созревание. Чтобы сырое мясо приобрело такую плотность и такой вкус, оно должно висеть в правильном климате долгое время. Годами, посадник. А Веверин появился в городе всего полгода назад.

Ревизор перевел взгляд на Савелия Игнатьевича.

— Ты говоришь, обоз Елизарова ушёл в Княжеград?

— Вчера утром. С пятью такими же окороками. Прямиком к столичным боярам.

Оболенский медленно кивнул. На его тонких губах появилась странная улыбка — в ней не было ни веселья, ни злости. Это была улыбка человека, который только что осознал весь масштаб гениальной партии, разыгранной противником.

— Ну что, господа, — он обвёл взглядом съежившихся купцов. — Теперь вы понимаете, с кем связались?

В ответ ему было лишь гробовое молчание.

— Пока вы тут бегали с горшками каши и пытались скопировать его булку с рубленой котлетой, этот мальчишка делал вот это. Продукт, которого не должно существовать в нашем государстве. За который высшая знать платит полновесным золотом и готова глотки друг другу грызть за право поставить его на стол.

Он взял последний ломтик с платка и повертел его в пальцах, глядя сквозь рубиновое мясо на пламя свечи.

— И этот продукт уже едет к боярам Княжеграда, которые сидят за одним столом с Великим Князем. Через неделю они будут есть это мясо, сходить от него с ума и спрашивать — где достать ещё? А Елизаров будет отвечать — нету, ждите. Создавать дефицит. Разжигать жажду.

Оболенский закинул ломтик в рот и усмехнулся.

— И когда Великий Князь приедет сюда, чтобы заковать своего непокорного алхимика в цепи, его собственное ближайшее окружение уже будет сидеть на крючке у этого повара. Они уже будут зависеть от его еды. Они будут стоять за спиной Государя и шептать ему на ухо: «Не трогай Веверина. Он нам нужен на свободе. Не ломай ему руки».

Белозёров сидел бледный как полотно. До него наконец-то дошло во всей ужасающей полноте.

Веверин не просто торговал горячими булками. Он захватывал желудки тех, кто правил страной. Медленно, расчетливо, кусок за куском он делал себя незаменимым. И когда он захватит их окончательно — он станет неприкосновенным. Он будет стоить больше, чем любой боярин, воевода и любая Гильдия вместе взятые.

— Что же нам делать? — голос Фомы Лукича дрогнул, прозвучав по-детски жалко.

Оболенский равнодушно пожал плечами, направляясь к массивной двери.

— Молиться, господа. Молиться всем святым, чтобы Князь не стал договариваться с этим поваром. Чтобы он просто ослеп от гнева, раздавил его и увёз в столицу в кандалах.

Ревизор взялся за кольцо двери и бросил через плечо:

— Потому что если Великий Князь решит с ним договориться — вам всем конец. Веверин вас сожрёт и даже не подавится.

Дверь со стуком закрылась за ним.

В просторном, роскошном зале остались лишь перепуганные насмерть купцы и раздавленный посадник. Они сидели в тишине, не отрывая взглядов от белого платка, на котором еще блестели капли драгоценного свиного жира.

И молча глотали вкус собственного неминуемого поражения.

Глава 20

Мы выехали из Вольного города на рассвете.

Я оставил трактир на Тимку и Варю, а Угрюмый с Щукой и Михаилом Игнатьевичем обещали присматривать за порядком. Доставка работала как часы, звонкая монета текла в кассу, строительство Ярмарки шло по графику. Можно было уехать без страха, что империя рухнет за неделю.