Товарищ военврач III (СИ), стр. 6

Он глянул на меня, моргая, скрывая слёзы. А потом поднял глаза к потолку. Я кивнул в ответ, а пальцем правой руки постучал ритмично по ладони левой.

— Оглох что ли, Митяй-то? — тихо спросила Зина у Оксаны. Вернее, она думала, что спросила тихо. После бомбёжки или близкого артобстрела говорить негромко мало у кого выходит.

— Сплюнь, дурёха! — ответила та. — Он приехал недавно, да в дороге возьми да надумай помереть. Машиной со станции доставили, не на телеге, как тебя, малоценную. А доктор Николин ему и говорит: Ты, командир, раз надумал такое непотребство, как по Победы над врагом дуба врезать, то у тебя, по всему видать, непорядок в башке! Но это, говорит, мы тотчас же исправим.

При раненых она всегда называла меня по фамилии, Ваней — только при своих, какими давно стали друг другу все наши, добравшиеся до Тамбова. Соседи с коек рядом слушали историю, ухмыляясь, но молча. Про то, что попадать на язык товарищу Смирновой — дурная затея, все знали с первого дня её появления в госпитале.

— Ну во-о-от, — продолжала она. — Колькины Митьку подняли — и на стол к Николину. Взял он коловорот, взял стамеску, да и расколупал Козыреву половину бестолковки-то. Вишь, повязка какая большая? Папаха прямо!

— Мамаха, — перебила её Зина. — Ты давай рассказывай не про бинты! Чего молчит-то он⁈ Чего они тут показывали?

— А? Ну так ему доктор Николин мозги-то вынул, да в ведре прополоскал, хорошо, с хлорочкой, да щёткой потом прошёлся, всю дурь начисто повымыл. Вот и молчит теперь капитан, шуток своих дурацких не шутит. Нечем ему потому что, — невозмутимо продолжила Оксана под фырканье девчат, Коли и соседей Козырева по палате. — А переглядки их понятные всем. Ну, кроме тех, кто дальше котла да корыта не смотрел сроду. Димка-то показал: никак, сам товарищ Сталин фотокарточку велел прислать? А Николин ответил: конечное дело, так оно всё и было! Телеграфом отстучал в Улан-Удэ, срочно, говорит, шлите портрэ́т. Адрес: город Тамбов, четырёхсотый эвакуационный. Сверхмолния!

Она замолчала с таким видом, будто лично принимала запрос Верховного из Кремля на телеграфе. Зина ошарашенно затихла и даже на подначку про котлы с корытами обижаться не стала.

Козырев улыбнулся, глянул на повариху, потом на Оксану, потом на меня. Высунул язык, а правой рукой, указательным и средним пальцем, изобразил рядом ножницы. Я нарочито горько вздохнул и развёл руками.

— А это чего щас было, Окся? — едва ли не робко уточнила Плетнёва, снова проследив за пантомимой.

— Это-то? А это, видать, маленько недомыл доктор в черепушке-то у Митяя. Зинке, он говорит, отстрелило титьки начисто, может, и товарищу геройскому военфельдшеру Смирновой язык оторвёт? — начала «переводить» под хохот Оксана. — А Николин говорит: извиняй, Дмитрий Михалыч, но слабовата железная машина Вермахта супротив геройской Оксаны Палны. Нечего супостату против неё выставить, не придумали их злодейские, говорит, умы, таких танков-бомб-снарядов, потому — скоро войне конец, мы победим!

Отсмеявшись искренне, весело, до слёз, снова смотрели на фотографию, и слёзы у многих появлялись снова. Такие же чистые и светлые.

Спали давно Зина в палате, Оксана и девчата в сестринской. Спали капитан Козырев, военврач Покровский. Даже Коля Чарный, недрёманое око, и тот сопел под одеялом. Почти спал и я, придумав, как и где найти золотые руки, чтобы травматология сороковых годов не была настолько травмирующей, чтобы после переломов от огнестрельных и осколочных не приходилось укорачивать руки-ноги на несколько сантиметров. В кабинете в начальника госпиталя увидел вчерашний номер «Тамбовской правды». Там, на полосах с местными новостями, писали о зарождении нового движения — «тысячников». Рабочие выполняли по тысяче процентов нормы, выковывая, отливая и штампуя Победу здесь, в тылу. Газетам и газетчикам верить меня отучили девяностые годы, и очень хотелось надеяться что здесь, в сороковых, правды в «Правде» было больше. Но в любом случае, проверить стоило. И способы были.

Сергей Мальцев, длинный, худой и нескладный внешне, но двигавшийся бесшумно даже днём, будто по вбитой накрепко привычке, рассказал, что руководство госбезопасности решило создать в соседнем к госпиталю здании подобие библиотеки: медицинские журналы, профильная литература, статьи и монографии уже заказаны и скоро прилетят из Москвы, Казани, Куйбышева, Свердловска и других городов. Я тогда молча кивал, понимая, что чекисты надеяться выловить автора загадочного письма «на живца». А ещё Мальцев поведал о том, что история о том, как я убедил Толю Франта поменять нож и пиджак на винтовку и гимнастёрку в городе обсуждается почти с тем же интересом, что и две сенсационных новости о саботаже с лекарствами и категориями годности к строевой службе. На вопрос о том, удалось ли взять живьём хоть кого-то из немцев, не ответил, и даже по лицу его угадать ничего не получалось. Но то, что у чекистов передо мной нарисовался должок, и это можно было попробовать правильно использовать, я понял.

Эти мысли скользили в голове плавно, убаюкивающе, сон наползал, как ночная мгла, давно окутавшая Тамбов. И именно в это время в коридоре и за стенами госпиталя раздались выстрелы.

Падая с койки, натыкаясь на слетевшего со своей Колю, в руке которого уже был Наган, я с удивлением понял, что звук этот узнал. Короткими очередями по три-четыре патрона трещали те самые «шмайсеры», которые не то МР-38, не то МР-40.

Глава 4

Шерше ля…

Сквозь треск слышны были выстрелы из «мосинок», редкие, но звучные, басовитые. Казалось, что после каждого из них частота очередей, пусть и коротких, менялась. Не меньше удивило и то, что другие, точнее уже третьи, звуки выстрелов я тоже определил по «интонации». ТТ работали, конечно, тише винтовок, но значительно громче «немцев».

Чарный сгруппировался перед входной дверью, прислонившись плечом к косяку. Дышал он ровно, держа револьвер как-то неожиданно, у самой груди, почти прижав к ней, отведя назад правый локоть. Что-то похожее я видел при работе спецов там, в будущем, когда доводилось бывать в командировках и пересекаться с ребятами из разных непростых подразделений. Они тоже держали оружие перед штурмом помещений похожим образом.

— Сиди тут, не высовывайся, — бросил он, не оборачиваясь, и шагнул за дверь.

Но тут же влетел обратно. Я даже не понял, что произошло — его будто пинком вкинуло назад, в нашу келью, да так, что он пролетел мимо меня и почти врезался спиной тумбочку. Правда, умудрился как-то извернуться едва ли не на лету, и приземлиться на корточки. А вот Нагана в его руках уже не было.

— Оба тихо, — голос Мальцева от фигуры, появившейся в дверном проёме, исключал возражения и уточнения начисто.

Сергей, длинный и нескладный, стоял возле снова закрытой двери. На нём был странный просторный комбинезон, одинаково похожий и на лётный, и на какую-то рабочую робу, мешковатый, серый, сшитый будто на несколько размеров больше. Он словно мог двигаться он внутри этого балахона легко и свободно, поворачиваясь до того, как одежда меняла форму, выдавая движение.

— Немцы в городе, — сказал он негромко, приоткрывая дверь на полпальца, не больше.

Фраза, слышанная раньше только в кино, приморозила к полу. Как так⁈ Они же не захватывали Тамбов⁈ Не могли захватить! Я помнил карту, помнил учебники, вспомнил даже какой-то документальный сериал, который крутили по телевизору в две тысячи каком-то году. Тамбова фашисты не брали! Неужели история пошла наперекосяк?

— В госпитале хранилась переписка и документы, — продолжал Мальцев ровным, почти равнодушным голосом. — Хозяева Муртазина и Лихова ждали своё фашистское начальство, готовились, чтобы сдать всех и вся. Но и уйти были готовы в любой момент. Крепкие, суки — их даже Дед не сразу разговорил.

Дед — это, наверное, Андрей Ильич Березин? Думать о том, как именно он разговорил предателей, мне не хотелось совершенно. Профессионалы такого класса умеют делать такие вещи, от которых у нормального врача волосы дыбом встанут, а у обычного человека как бы вообще внутрь расти не начали.