Товарищ военврач III (СИ), стр. 51

Хоть и не имел ни малейшего представления о том, как соотносился неизвестный мне Кроль из Ваниной памяти с зеркальной терапией фантомных болей, которую изучал и описывал индийский доктор Рамачандран, но очень сильно позже. Зато в эффективности метода у меня никаких сомнений не было. Я видел, как он работает там, и видел глаза Васи, в которых только что погасла боль, тут.

— Эва как… ну, если самого Ленина лечил, — с уважением протянул Коля.

— А то. Наука, брат, — важно кивнул я.

— Там это, плотник-то нужен ли ещё? — опомнился он.

— Конечно, нужен! Где он?

— У Зинаиды Ивановны посадил пока, их же с улицы сюда калачом не заманишь, не любят они кровищу да стоны тутошние, — пояснил Чарный, а Оксана только глаза закатила.

— Ну а кто ж любит-то, — понимающе кивнул я. — А ты чем заманил?

— Это… Так калачом, выходит, — удивлённо отозвался Коля.

А на щеках моей Окси появились знакомые ямочки. Я не удержался и улыбнулся в ответ.

На кухне было тепло и пахло свежей выпечкой. Сухощавый старичок сидел за столом и благообразно кушал упомянутый ранее калач, прихлёбывая из блюдца чай с таким звуком, что аж передёргивало. Зина смотрела на него, подперев щёку, слушая внимательно и с почтением.

— Во-о-от, дочка. Это если осина. А липа — она совсем другое дерево, тёплое, лёгкое, податливое, потому им дымоходы чистить — дураком быть насквозь, кованый топор! Зато посуда с неё выходит на загляденье! Ложки, плошки, ковши — всё лёгкое, гладкое, и глаз, и руку радует.

— Хлеб да соль, — поприветствовал я дедушку, склонив вежливо голову.

— Милости просим, — степенно поклонился он в ответ, отламывая кусочек от калача и протягивая мне.

Наверное, это был какой-то традиционный ритуал, до наших дней не доживший, но очень важный. Зина протянула мне с поклоном стакан чаю. Я прожевал хлеб и запил.

— Как величать вас? — почему-то спросилось именно так, на старый лад. Но дед улыбнулся.

— Кондратием нарекли. Батюшку-покойника Степаном звали, Ненашевы мы. Но ты уж по-простому ко мне, сынок, не «выкай», не приучен.

— Приятно познакомиться, Кондратий Степанович, — снова склонил я голову. — А я Николин Иван.

— Кто ж в «четырёхсотом» доктора Николина не знает, кованый топор? — хитро улыбнулся старик.

Прозвучало как-то двусмысленно, но я решил внимания не обращать. Мало ли, что там, снаружи, обо мне болтают.

— Интересно вы… ты, Кондратий Степанович, про деревья рассказывал. Видно, что ремесло своё любишь и знаешь крепко, — польстил я деду «для знакомства».

И получил в ответ познавательную лекцию чуть ли не на полчаса о свойствах и особенностях древесины средней полосы. Плотник-энтузиаст начисто забыл про чай, увлёкшись рассказом о том, чем ясень отличается от дуба и почему для оконных рам лучше не брать ёлку. Прервать поток энциклопедических знаний удалось не сразу. Но удалось.

— Помощь твоя нужна, товарищ Ненашев, — начал я, когда он наконец перевёл дух. — Много бойцов у нас без рук да без ног остались, поотрывало на войне начисто. Сможешь ли сладить деревянные им? Работа тонкая, ювелирная.

— Чего ж там тонкого? — пренебрежительно отозвался он. — Плаху-то обтесать любому по плечу.

— Не скажи, — покачал я головой. — Им, вон, плахи к ногам да рукам привязывают, а те натирают, наминают, вреда больше, чем пользы выходит. Да и сам знаешь, поди: можно одну часть к другой так криво приладить, что они обе изломаются.

Дед бросил перебивать и морщиться. Кажется, клюнуло. В его глазах загорелся профессиональный интерес.

— Чтоб польза была, чтоб не ковыляли утками по двору, а ходили хорошо, как на живых ногах, по-другому ладить надо.

— Покажешь? — аж вспыхнули блёклые глаза плотника.

Точно, клюнуло.

— Покажу. Только надо мерки снимать будет, а для того придётся на раненых смотреть. Не забоишься ли?

Да, это была провокация. Да, она работала всегда, не подвела и тут.

— Я, сынок, бояться-то после Первой Германской отвык, и в Гражданскую наново не научился, — он воинственно поднял редкую бороду.

— Герой! Как есть — герой, Кондратий Степанович! — восхищённо сказал я. — Тогда допивай чай, да пошли.

Я показал бледному старику, замершему у стола в халате и маске, как накладываются гипсовые повязки на свежую, вчерашнюю буквально, культю. Объяснил, показывая пальцем, на какие участки оставшейся конечности должен приходить вес тела, чтобы нежная кожа не рвалась вокруг шва, чтобы не было повреждений. Рассказал, что глубокая культеприёмная гильза, пусть даже из дерева, куда лучше, чем палка, наверху у которой грубая выемка, выстланная войлоком. Что важно правильно распределять нагрузку, чтобы человек не падал при ходьбе, чтобы суставы не разрушались.

Дед кивал молча. Стоявший за ним Чарный не кивал, но запоминали всё сказанное они, наверное, одинаково. У обоих были цепкие, внимательные глаза людей, привыкших работать руками и головами.

Вечером, когда гипс застыл, я осторожно распилил слепок, показывая, обводя кое-где карандашом, внутри те самые участки, о которых говорил в перевязочной. Плотник солидно поджимал губы, вроде как нечего по сто раз одно и то же повторять, дурных нема, но не перебивал. Только иногда задавал вопросы — точные, профессиональные, говорившие о том, что он не просто слушал странного молодого парня с такими же внимательными глазами, а уже прикидывал, как будет вытачивать-вырезать детали.

Обсудили места крепления ремней, толщину слоёв ваты и марли, которые ему выдали с собой, вместе с гипсовым слепком. Всё это он прижимал к узкой груди, как самое дорогое сокровище.

— Сколько времени на работу уйдёт, Кондратий Степанович? — уточнил я, провожая его на крыльце.

На улице уже было темно. Старый клён, под которым мы ещё совсем недавно, кажется, сидели с Оксаной, замер неподвижно. Так, будто костлявая, притаившись в темноте, бессильно притихла, разведя в стороны худые холодные руки. Этот образ, неожиданный, по-детски наивный, так понравился, что я даже улыбнулся невольно.

— Работа не сказать, чтоб новая, но вона как оно выходит… Кажный вершок, да что вершок — кажный милли́метр важный… — задумчиво пожевал он губами в бороде. — До утра-то, наверное, не сладить… Но к завтрему к обеду жди, кованый топор!

И старый мастер крепко пожал руку молодому хирургу. Рукопожатие у него было сухое, твёрдое, уверенное — рука человека, который давно и точно знал цену своему труду. А недавно понял, что цена могла быть ещё выше, а наука цены не имела вовсе, её этот странный сероглазый парень в белом халате, которому тут все только что в рот не смотрели, за просто так подарил, за здоро́во живёшь.

Он ушёл, а я ещё некоторое время стоял на крыльце, глядя ему вслед. Старый плотник, переживший ужасы и боль Первой Мировой и Гражданской, шёл по тёмной улице военного Тамбова, прижимая к груди гипсовый слепок, из которого завтра должна была родиться чья-то новая нога. И это было не чудо, а высококлассная, профессиональная, но просто работа. Такая же, как моя, только не с плотью и кровью, не с костями, мясом и дерьмом, а с тёплой древесиной. И тоже во имя жизни, во имя нашей Победы.

— Вань, — голос Оксаны звучал напряжённо, я обернулся, вынырнув из философских и метафизических категорий в осенний поздний октябрь Тамбова.

— Там девки подбили бабки… Ну, то есть свели в конце концов, сколь надо будет на госпиталь тех ящиков-трюмо твоих, с зеркалами которые. Ругались так, что Зинка ахала на них и обещала ужина не давать, пока зубы не почистят, — она говорила привычные слова, но что-то в глазах было такое, что не давало мне улыбнуться в ответ.

— Не с того начала, Оксь, — нахмурился я.

— Вот же зрячий да внимательный, ох и наплачусь я с тобой, — она было вскинулась, но ненадолго.

— Хочешь без меня наплакаться? — по тону моему было понятно, что вот конкретно сейчас доктору Николину вообще не до шуток. И что он, мягко говоря, обеспокоен голосом своей женщины.