Товарищ военврач III (СИ), стр. 41

Рисунок был подписан. Буквы плясали, наезжали друг на друга, некоторые были повёрнуты задом наперёд, наше «И» выглядело как латинская «N», у нескольких «Е» горизонтальные палочки смотрели не направо, а налево. Но прочесть было можно:

«мама Зина привет у меня всё хорошо жду в гости или сама приеду целую ура привет Победа СССР Сталин Алёна».

Я перечитал трижды. Потом поднял глаза на Березина.

— Неужели сама писала?

— Сама, — подтвердил он. — В детском доме говорят — всех замучила: научите писать, да научите. Букварь за две недели освоила, теперь вот за рисование взялась. Это она, как я понял, Зину вашу изобразила.

— Ей бы отдать, — с трудом откашлявшись, еле выговорил я.

— А ты думаешь, я зачем заехал? — улыбнулся Березин. — Пошли, проводишь меня до неё.

Зинаида Ивановна была на ответственном и бессменном посту, на кухне. Увидев нас, подозрительно прищурилась, но ничего не сказала, только вытерла руки о передник. Но даже этот мирный жест в её исполнении выглядел как-то угрожающе.

— Товарищ Плетнёва, — начал Андрей Ильич, и голос его вдруг стал каким-то непривычно мягким, почти торжественным. — Вам сверхмолния. Из Улан-Удэ.

Он протянул ей листок. Зина взяла его осторожно, двумя пальцами, будто боялась испачкать или порвать, и поднесла к самым глазам, щурясь близоруко, всматриваясь в рисунок, в неровные буквы. А потом лицо её, красное и потное от работы у плиты, озарилось счастьем, да так, что я ещё раз вздохнул.

— Живая, — прошептала она. — Живая, Алёнка-то, ты посмотри! И пишет уже вовсю, и рисует. Гляди-ка, и меня… меня нарисовала.

Она замолчала, прижав листок к груди, где под халатом и повязкой почти зажила рана. Та, что была снаружи. А потом открыла глаза, мокрые, но сияющие, и рявкнула басом:

— Вы чего стоите-то, как неродные? Иди сюда, доктор! И ты иди, Андрей Ильич! Чай пить будем, праздник-то какой, радость-то какая! Конфеты есть, и сгущёнку откроем. Берегла на случай особый, а вот он, особый-то, и нагрянул!

Прибежали Маруся с Катей, заглянула ещё раньше и осталась, усаженная на лавку Зинаидиной тяжёлой рукой, Оксана. Мы пили чай, глядя на рисунок Алёнки, поставленный на самое видное место. И это был, наверное, лучший вечер за всё то время, что я провёл в этом страшном сорок первом. Впервые за долгие недели здесь звучали не взрывы, не стоны и вой сирен, а громкий искренний смех Зины, которая читала письмо Алёнки в двадцатый раз на все лады и находила в нём всё новые и новые подробности. И мы смеялись вместе с ней, потому что это было то самое простое человеческое счастье, ради которого и стоило жить.

И даже тихое стариковское хехеканье товарища майора государственной безопасности никого от этого счастья не отвлекало. Кроме меня.

Глава 20

Сырое и вареное

— Вань, ну-ка, на-ка, спробуй! — Зина, дрейфовавшая айсбергом по столовой, подошла к нашему столу и поставила передо мной гранёный стакан с чем-то белым и густым.

Я поднял глаза от тарелки с утренней кашей. Плетнёва возвышалась надо мной скальным утёсом, а на лице её была та особая, выжидающе-хитрая полуулыбка кулинара, уверенного в своём шедевре. От стакана пахло кислым молоком — приятно, свежо, по-домашнему.

— Это чего? — на всякий случай уточнил я. От неё, конечно, хлорки ждать не приходилось, но мало ли. А для тех мужиков, у которых лактоза переставала усваиваться с возрастом, даже хлорка в сравнении со стаканом молочка была бы, наверное, не самым плохим вариантом.

— Простокваша! — гордо объявила Зина. — Эта, как её, заразу… Ну, которую учёный-то наш старый выдумал, до революции ещё.

— Мечниковская? — удивилась Оксана, сидевшая напротив. Она отложила ложку и с интересом уставилась на стакан.

А потом удивилась ещё сильнее. Потому что я, вместо того чтобы отхлебнуть или взять ложку и попробовать густой напиток, сунул в стакан палец и принялся изучать содержимое. Растёр белую массу между большим и указательным, понюхал, поднёс ближе к свету, падавшему из окна.

— Евонная, ага, — ответила Зина, с тревогой следя за моими манипуляциями. — У Семёновны той, что вы с Первомайской-то привели, сноха старшая на молзаводе служит, вот через неё и добыли закваску. Говорят, путная, из старых ещё запасов… А он, часом, не приболел ли у тебя, Окся? Чего это с ним?

— Задумался, видать, крепко, — напряжённо ответила Смирнова. — С той поры, как ему тогда за Днепром все мозги напрочь отшибло, бывает с ним такое. Ваня-а-а… Ты как?

Её ладонь помахала между мной и стаканом, но я не обратил на это внимания. Стакан настоящей мечниковской простокваши. Тот самый редкий кисломолочный продукт, который я любил в прошлой жизни, в будущем, наравне с мацони и айраном. Только вот они, те, другие, не были настолько полезными.

Память как по команде подсунула статью, читанную ещё на втором или третьем курсе, про ацидофильную пасту Варвары Верещагиной. О том, как с её помощью в войну лечили гнойные раны и тяжёлые ожоги. Молочнокислые бактерии подавляли рост стафилококков и синегнойной палочки, сочетая, грубо, очень грубо говоря, эффект антисептика и антибиотика. Конечно, до настоящего пенициллина им было далеко, но если выбор стоял между «залить раненому в брюшную полость кефиру снаружи и спасти» и «дать ему умереть от заражения крови»… то вопрос не стоял, отпадая за очевидностью решения.

— Нет, не везёт тебе, Окся, — донёсся будто откуда-то издалека голос Плетнёвой. — В кои-то веки путного мужика сыскала — и тот насквозь контуженный. Где ж ты так нагрешила-то, мать?

— Завидуй молча, хлеборезка, — от того, насколько напряжённо прозвучал тон Смирновой, я потряс головой и проморгался. — Ку-ку. Доброе утро, Ваня. Как спалось?

Они обе смотрели на меня обеспокоенно, хоть и старались не подавать виду.

— А как с молоком в госпитале? — спросил я Плетнёву, продолжая думать о своём.

— Пока ты не озадачился — нормально было, — пробурчала она, скрещивая руки под грудью. — А теперь надо смотреть, как бы не скисло всё, на рожу твою глядючи. Опять, поди, какое-нибудь окаянство выдумал? Пилюльки катать из молока и мышиного дерьма теперь станешь?

— Почти, — кивнул я. — Только не катать, а квасить, и не пилюльки, а пасту.

Рецепт вспомнился полностью. Там и вспоминать-то почти нечего было: температуру только выдерживать правильную, а сделаться простокваша могла и сама. Только вот та, что сама, не давала бы нужного эффекта. Нужна была особая закваска — ацидофильная палочка, а не болгарская. Та самая, которую Верещагина использовала для своей пасты.

— Говорю же, Окся: это цыганка тебя прокляла, точно, уж как пить дать! — Зина припечатала по столу широкой ладонью так, что Лида, сидевшая рядом, ойкнула и едва не пролила компот. — Остальные-то хоть квасят по-людски, а твой-то, гляди-ка, пасту какую-то выдумал! Из простокваши! Это ж надо до такого додуматься!

— Да помолчи ты, балаболка! — отмахнулась товарищ военфельдшер, явно заинтересовавшись. — Вань, чего?

— Надо по аптекам или на том же молзаводе узнать, — начал я, чувствуя, как мысль обретает чёткость. — Болгарская палочка — хорошо, но ацидофильная лучше. Пасту на раны, жидким ацидофилином даже полости промывать можно, они подавляют рост гноеродных бактерий. Прав был Илья Ильич Мечников, не зря ему тогда Нобелевскую премию выдали.

— Тоже в «Справочнике лечащего врача» писали? — с ненатуральным равнодушием уточнил Коля.

По нему было видно, что всё, сказанное мной, он привычно и прилежно запоминал, но со сложными словами вроде «синегнойных палочек» и «ацидофильной пасты» приходилось труднее. Он, вон, даже ложку отложил, чтобы не отвлекаться.

— Нет, это в «Мурзилке» было, — буркнул я, не глядя на него.

И отхлебнул-таки простокваши, пока Зина и Оксана одинаково фыркали и сочувственно глядели на ещё сильнее нахмурившегося разведчика. Простокваша оказалась отменной — густая, прохладная, с той самой кислинкой, которую я помнил из будущего. И из детства, Ваниного детства, где его мама делала такую же в крынке, завёрнутой в полотенце, на печке с изразцами.