Товарищ военврач III (СИ), стр. 3

— Да читай, чего уж, — отмахнулся он вроде бы легко, но взгляд выдавал. Легким тут было… да ничего тут лёгкого не было, откровенно говоря. Всё, от мебели до взглядов товарищей на портретах, давило. Партия, товарищи, это вам не шутки, как и государственная безопасность, говорили они в один голос — и мудрый высоколобый с рыжей бородкой клинышком, и холодно-равнодушный в пенсне, опасный, как мегрельский кинжал, и мудрый и великий, председатель Государственного комитета обороны, Совета Народных Комиссаров и просто Верховный.

Я взял листок. Картинка была не особо чёткой, но строки вполне читались. Я вгляделся в них, довольно успешно, кажется, делая вид, что вижу их впервые. Похвалив себя за то, что писать тогда догадался стоя на коленях, с прямой спиной, и на мягком, подложив на тумбочку одеяло. Почерк на мой похож был слабо. Да чего уж там — ничего общего с моим у этого почерка не было. Буквы были угловатыми, с резким наклоном влево, а не вправо, как я писал обычно. Никто из знавших меня не узнал бы этого почерка. Даже я сам, глядя на него со стороны, испытывал странное чувство отчуждения.Или велел себе испытывать именно это.

— Что думаешь? — снова будто подогнал Митряшов. А хорошие тут в госпитальной аптеке микстурки, однако. Не уснуть бы ненароком, умели раньше делать. Интересно, почему бромиды перестали выписывать в моё время? Вредно? Или опять не выгодно торговать дешёвыми препаратами, если можно продавать дорогие?

— Ничего, Семён Трофимович, — отодвинул листок я. — Не мой профиль.

— Где? — напрягся тот, заглядывая в лист, будто и впрямь ожидал увидеть там профиль, как на старых красных червонцах.

— Тут фармакология и химия какая-то специальная, точно не институтский курс, — спокойно, не чересчур ли, пояснил я. — А я хирург, мне резать да шить, а вот эти возгонки-перегонки я помню только… на уровне самогонки, извините за рифму и прямоту.

— Ну-ка, руку дай мне, — раздалось из-за спины так неожиданно, что я подскочил на стуле, невзирая на соли брома.

Андрей Ильич, выходя будто бы прямо из стены, за которой была, видимо, какая-то комнатушка или ниша, цепко ухватил меня за запястье, а вторую руку положил на плечо так, что подушечка большого пальца легла точно на сонную. Специалист, штучный специалист.

— Давай ещё разок, Ваня. Ты этот почерк видел когда-нибудь? — дед смотрел мне не в глаза, а прямо в мозжечок. Мелькнула неожиданная параллель с недавней операцией, там, где Серафима настаивала на привычном дренаже. Который не сохранил бы герметичность твёрдой мозговой оболочки и вызвал заражение. Под таким вот взглядом такого вот эксперта я едва не засомневался в целостности собственного черепа.

— Нет, Андрей Ильич, — ответить удалось ровно и честно. Уверяя себя самого, что видеть почерк — это одно, а писать им — совершенно другое. Дефрагментация и доведение до абсурда вопросов при прохождении полиграфа — несложная техника, куда проще нейрохирургии по Бурденко, не говоря уж про Канделя и Коновалова. Мне довелось как-то присутствовать на операции Александра Николаевича. Это не мастерство и не талант, это что-то совершенно невозможное — так контролировать ситуацию в таком возрасте. Ему ведь тогда за семьдесят было.

— Что ты знаешь про пенициллин? — продолжал Березин. Его палец чуть сместился, и я почувствовал, как он весь превратился в слух, в осязание, в считывание всей возможной информации с допрашиваемого. Которым был странный хирург-окруженец. Я.

— Что в конце двадцатых Флемминг открыл новые свойства какой-то плесени. В журнале писали, — пожал плечами я, снова говоря чистую правду. Вышло кривовато. Нет, сказал отлично, а пожать удалось только одним плечом — основание ладони сухонького дедушки лежало на другом, как бревно на Ильиче. Тоже другом.

— А девочку, говоришь, узнал? — не сводил с меня глаз старый волкодав. И не моргал.

Я изо всех сил поджал пальцы на ногах, молясь, чтобы не скрипнули сапоги, и сжал все мышцы, которые можно было сжать, не привлекая внимания. Так бы ещё язык прикусил, но возможности не было.

— Знаю. Алёна, мы с того берега Днепра её вывели с отрядом, — не знаю уж, получилось ли чуть разогнать пульс, но Березин убрал от меня руки и обошёл приставной стол, сев с другой стороны.

— Хорошо. Но бумагу нам с тебя взять придётся, Ваня. Сам понимаешь, документ не рядовой, — он кивнул на листок. — Видишь, нешуточное дело.

Да, визы и штампы НарКомЗдрава и НарКомОбороны я видел. И ещё какую-то подпись, начинавшуюся с буквы «Л».

— Конечно, о чём речь, — кивнул я. — Я всё понимаю.

Семён Трофимович подвинул мне бумагу и перо. И я готов был спорить на что угодно — это было то же самое перо, каким я писал оригинал. И бумага была похожей, дешёвой, за которую носик цеплялся, оставляя характерные микрополоски. Товарищи явно постарались воссоздать условия, чтобы проверить, не будет ли у меня каких-нибудь странных или хотя бы заметных реакций на знакомые предметы.

Но только товарищи не знали, во-первых, того, что перо это я после написания письма подправил пассатижами и обработал мелкой шкуркой, и теперь оно писало иначе. А во-вторых, они не знали того, что на третьем курсе я сломал правую руку и целый месяц я писал лекции левой, как и это злосчастное письмо. И про микстуру доктора Бехтерева они тоже не знали. Ну, мне очень хотелось в это верить.

Под размеренную диктовку и переглядки двух чекистов я написал, что обязуюсь «строго хранить и оберегать» и «не распространять», что понимаю «важность, ответственность и секретность» и что значения терминов «аэрация», «кристаллизация», «крустозин» и других в данном контексте не знаю. Ну и дата-подпись, как положено. Подпись вышла ровной, привычной, той, что уже стояла под десятками историй болезни в госпитале.

— Добро, — сказал Митряшов, забирая лист. — Но, Ваня, учти: если хоть одно слово из этого разговора выйдет за порог кабинета — пеняй на себя. Война, сам понимаешь.

— Понимаю, — ответил я. И это снова было совершенно честно. Честнее всего прочего уж точно.

Коля ждал внизу, в холле-тамбуре, возле бдительного и молчаливого бойца в форме госбезопасности. Видимо, волновался — иначе давно бы болтал с ним на отвлечённые темы. Чарный умел находить общий язык с кем угодно: с сёстрами, с ранеными, с санитарами, даже с уголовниками, вроде того, Стылого. Но сейчас он стоял, привалившись плечом к стене, и глядел в одну точку.

— Бледноват что-то, Вань, — сказал он негромко. Уже на улице, когда мы отошли от здания на десяток метров.

— Алёнка нашлась. Живая, в Улан-Удэ, — ответил я, шагая неторопливо, глядя под ноги. На улице Энгельса лужи стояли так же, как и на любой другой, ничуть не опасаясь соседства с такими опасными домами и их обитателями. По пути сюда Коля поведал, что обратную дорогу из «тридцать первого» дома, где базировался аппарат УНКВД, находили не все и не сразу.

— Ох, радость-то… А можно её… — замялся он.

— Можно, наверное. Но нужно ли? — я остановился и посмотрел на него. — Фашисты прут, как стадо кабанов. Вот как назад их погоним — так и заберём. Сейчас ей там лучше. Там, в тылу, не бомбят, не стреляют, есть хлеб и крыша над головой.

Здесь, в Тамбове, тоже был тыл, тоже не бомбили, была еда и кров. Но насколько это всё продлится, не ответил бы ни один самый умный и ответственный человек. И я не знал — не помнил. Про Воронеж откуда-то отложилось в памяти, а вот про Тамбов — ничего, кроме того, что здешние волки нам не товарищи. И то, выходит, неправда.

— Ну, так-то да, — согласился он. Снова хмуро.

Госпиталь бурлил, но это была не привычная рабочая суета при поступлении, когда в ворота или снятые секции забора влетали или въезжали машины и телеги. Когда каждый стоял на своём месте и знал, что должен делать. Теперь, кстати, даже у импровизированных проездов сквозь забор со стороны станции стояли или прогуливались серьёзные ребята. Сергей Мальцев, про которого Коля неохотно рассказал только, что познакомились ещё до войны, в Орле, в каком-то учебном центре, сегодня утром доложил, что периметр и корпуса под охраной, и что настоятельно рекомендует ввести пропускной режим. И мы сразу направились к Покровскому, который тут же велел подготовить приказ. Выглядел товарищ военврач второго ранга так себе, и теперь я его вполне понимал. Несколько подчинённых обвинялись по серьёзным статьям, одна убита — о рабочей обстановки, даже в военное время, всё это было очень далеко.