Товарищ военврач III (СИ), стр. 22

За приоткрытой дверью, в палате через коридор от моей кельи, тихо запела Катя. Еле слышные слова оказались из того самого репертуара, что мы утверждали сегодня. Точнее, уже вчера. Не сказать, чтоб лучший выбор, наверное, но то, чтобы любимый город мог спать спокойно, пожалуй, было бы сейчас не лишним. Хрупкая девочка, вышедшая из окружения, пережившая бомбёжки, пела для взрослого, в отцы ей годившегося сибиряка, старшины разведчиков. Который сейчас лежал без сознания, продолжая цепляться за жизнь, продолжая выполнять поставленную боевую задачу. Наверняка, отправляя, кто-то опытный, мудрый и усталый тоже сказал ему, как тогда Горбатюк: «Вернуться живым!». И Гаврила Ильич не мог подвести, не должен был. Пройдя все фронты и войны. Для того, чтобы спокойно могли спать и другие города.

Я закрыл глаза. Запах ландыша, казалось, всё ещё витал в воздухе, или мне это только чудилось? Но засыпать было легче, когда всё это было рядом — этот запах, этот голос из коридора, чувство того, что мы сделали всё правильно. Ну и Наган на тумбочке, конечно.

Глава 11

Ненулевой пациент

Обедали в общей столовой. После ночной заварухи, после очередных и экстренных операций, есть, вроде бы, не хотелось. Но разум снова одолел усталость, убедив, что поесть горячего и сытного лишним не бывает, а в разрезе нынешнего момента — в особенности. Разум тот, как и трубный голос, принадлежали Зине Плетнёвой, пропускать разносолы которой в госпитале с первого дня единогласно было признано не только глупым, но и опасным. Каждый помнил историю одного легко раненого в руку, прибывшего на днях с эшелоном. Он после обработки и перевода в отделение для «лёгких» отправился изучать территорию. Добрался и до пищеблока.

— Ну чо, братва, и чем тут кормят? — спросил он у ужинавших, не обратив внимание ни на листок с меню при входе на двери, ни на то, как все синхронно перестали жевать и уставились ему за спину.

— Едой, — откашлявшись, после того, как поперхнулся, ответил за всех старший за столом и по возрасту, и по званию, тот самый комбриг-танкист, Воронов, Виталий Андреевич.

— Ну-ка… — новенький бесцеремонно сунул свою ложку в миску начавшего краснеть комбрига. — Так и знал! Баланда лагерная, и та вкуснее! Жижа помойная, мяса в суп и не макали даже! Наверняка на кухне жульё!

Он не обратил внимания и на то, как побледнел и зажмурился герой-танкист. И на то, что на столе перед остальными стояли другие тарелки с другими блюдами, не диетический бульон для послеоперационного «брюшника». Он вообще ни на что внимания не обратил, потому что одна тяжкая длань Плетнёвой развернула его вокруг оси, а вторая… Вторая отправила бы в челюстно-лицевое, но такого отделения в госпитале не было. Как и стоматологии. Но на сроке окончания его лечения это, к счастью, не отразилось, и из минусов, помимо двух зубов, легкомысленному легко раненому выпало только питание за свой счёт и вне столовой. И то это он сам так решил — с довольствия его никто не снимал и в пайке не отказывал. Но вот что-то не решался он больше пересекаться с кухонными работниками.

Коля сметал всё с тарелки со скоростью дорвавшегося до полной миски цепного пса — ложка мелькала, хлеб исчезал кусками, компот вообще испарялся стакан за стаканом. Я смотрел на него и думал о том, что молодость, конечно, великое дело. После сдачи крови, после подготовки ко встрече с урками, после самой той встречи, где он, как я подозревал, тоже не сидел сложа руки, я бы, пожалуй, лежал пластом. Тогдашний я, у которого за спиной было два инфаркта, несколько ранений и командировок и больше полувека. Он поймал мой взгляд, на секунду оторвался от тарелки, кивнул, что-то промычал с набитым ртом и убежал, чмокнув в щёку Лиду. Та проводила его взглядом, усталым, но тёплым, каким смотрят жёны на рассеянных, вечно занятых, но любимых мужей.

— Ешь давай, — негромко сказала Оксана, подвигая к ней тарелку с нетронутым пюре. — Сама-то можешь хоть трижды с голодухи помереть, если охота, а маленькому кушать нужно обязательно. Он же у тебя, считай, красноармеец уже, ему силы нужны, чтоб расти большим. И здоровым.

Лида вздохнула, но послушно взялась за ложку. Ела без аппетита, скорее из необходимости, и я понимал это лучше других. Меня, конечно, не мучал токсикоз, отёки и все прочие «побочные эффекты», но то, что усталость на аппетите сказывалась пагубно, я чувствовал отлично. И даже кулинарные изыски Зины помогали слабо, хотя все раненые в один голос и говорили обратное.

Проходивший мимо боец, один из мальцевских, молчаливый и незаметный, помог Лиде собрать посуду и отнёс поднос. Она поблагодарила его едва заметным кивком и поднялась из-за стола, тяжело опираясь на край. Мы остались вдвоём с военфельдшером.

— Ну что, первая просьба выполнена, товарищ Смирнова, — отчитался я, отставляя миску и подвигая поближе «второе».

— Хвалю, товарищ Николин, — в тон мне ответила она, улыбнувшись. — Насчёт остального списка не передумал ли?

— Да сколько там того списка? Раз-два и обчёлся, — когда на её щеках появлялись такие ямочки, не улыбнуться в ответ самому было чем-то сродни предательству.

— Я ж говорила, вроде, что торговаться — вообще не твоё? — она подняла бровь.

Кажется, вчера, на лавочке, та была чуть шире, а сегодня — почти «в ниточку», по местной моде. Видел краем глаза в ординаторской журнал «Работница» за март 1941 года, там на обложке была барышня-почтальон с точно такими же.

— А я и не собираюсь, — негромко сказал я, глядя в серые озёра. — Думаю, я любую твою просьбу смогу выполнить, Окс. В рамках разумного.

— Ого… — она чуть склонила голову набок, точь-в-точь как в тот раз, когда мы сидели вдвоём в каморке. — «Твой смысл, как воздух, бескорыстен»?

Я опешил. Это же Пастернак, она цитировала Пастернака! Я любил это стихотворение, оно было из тех немногих, что цепляли за живое даже таких толстокожих и рациональных, как старые хирурги. «Любить иных — тяжёлый крест…». Только я и понятия не имел, что оно уже было написано сейчас, в сорок первом.

— «А ты прекрасна без извилин», — строками из него же ответил я.

— Э-э-э, полегче на поворотах, доктор! — она шутливо нахмурилась, став при этом как-то ещё красивее. — Сам ты без извилин!

— Ты прости, Окс, — я пожал плечами. — Я, наверное, плохой романтик. И в быту чересчур… неприхотлив.

— Зато честный, — она положила свою ладонь поверх моей. Пальцы у неё были тёплые, сухие, с трещинками от частых стирок и хлорки. — И человек хороший.

— Откуда знаешь?

— Сердцем чую, Вань, — она ответила медленно, будто подбирая слова. — Такие, как ты, сложные, конечно. Но это только если от них лишнего ожидать или требовать. Это как микроскопом гвозди забивать.

Она замолчала на секунду, глядя на наши сплетённые пальцы, и продолжила:

— Ты врач, лучший из всех, кого я видела. А я, будь спокоен, повидала… Ты, как в какой-то книжонке было, явление другого порядка. Ты работой живёшь, Ваня, она у тебя в сердце, в крови. Заставлять тебя создавать уют, доставать дефицит, разбираться в тряпках и прочей бабьей ерунде — круглой дурой быть.

Я молчал, спасаясь бифштексом. Вернее, «отбивной в сухарях», как значилось на листочке меню, что висел у входа. Отстранённо подумав о том, что Плетнёва снова превзошла сама себя.

— Ты же всегда будешь на работе женат, Ваня. Повезёт только той, у которой работа с тобой одна на двоих окажется. Хоть видеться чаще будете, — как-то невесело продолжила она, качнув одним пальцем на столе стакан с компотом, задумчиво глядя, как жидкость колышется, не проливаясь через край. А я подумал о том, что видеть её глаза над маской через операционный стол — уже счастье.

А после обеда привезли Березина, Андрея Ильича, товарища «Деда».

Шум, негромкий, но какой-то тревожный, настороженный, что создавали вокруг носилок суровые парни в форме, прошёл по этажу волнами, заглушая все остальные. Раненые и больные затихали, не решаясь даже переговариваться, обсуждая то, что из всех больниц и госпиталей Тамбова заместителя самого́ Митряшова доставили именно к нам.