Товарищ военврач III (СИ), стр. 15

— Вам не нравится? — ахнула военфельдшер. Какие разные на этой войне военфельдшера…

— Да нет, хорошие часы, спасибо. Что ещё велел передать товарищ Березин? — поднял я глаза, затягивая непривычно широкий ремень на запястье не глядя.

— Что рад тому, что в госпитале работают сознательные коммунисты, в связи с чем… — начала она бодро, а потом подсбилась. — Потому что… Это…

— Ты своими словами скажи, Свет, не дословно. Мы не в школе, не на экзамене. Он завязал свёрток и протянул его тебе со словами. С какими? — спокойно спросил я, надеясь, что ровный голос успокоит и её. Вряд ли девчонка имела богатый опыт общения с чекистами и принимала творившийся вокруг опасный бардак так же стоически, как Серафима. Или Оксана.

— Ну, в общем… Андрей Ильич… То есть товарищ майор государственной безопасности сказал, что решительные и самоотверженные действия вашего нового доктора помогли избежать дальнейших мирных жертв. Что он, то есть вы, чутко понимает момент и зорко чего-то там, — она, вроде бы, даже зажмурилась от напряжения.

— Бдю? — хмыкнул я.

— Да! — тощая распахнула глаза. Я только сейчас заметил, что они голубые, как мирное небо. Или как у одного из тех, кого я шил вчера. Или у того, которому чуть не выколол точно такой же писчим пером…

— Товарищ Николин зорко бдит за порядком и бесперебойной работой госпиталя, стоя на ответственном посту, и долг каждого — посильно помогать ему, — выпалила она, дорвавшись, видимо, до «прямой цитаты». Вот память-то.

Ладно. Судя по всему, ей, инициативной и ответственной комсомолке, Березин решил на словах ничего не передавать, ограничившись стандартной морально-волевой накачкой. А мне передал часы с надписью «на добрую память». В том, что память у него и его коллег вполне добрая, в смысле исправная и отлично работающая, у меня сомнений не было. В том, что у меня с появлением новых часов появится больше свободного времени — были.

— Молодчина, товарищ Костакова! Хвалю! Память — верный друг и помощник каждого советского врача, —торжественно сказал я, едва не плюнув — во как работают формулировочки товарища «Деда», дистанционно бьют прямо в сознательность.

Она вытянулась и расправила узкие плечики, задрав тонкий нос. Ну да, доброе слово и кошке, и Светке…

— Пошли в тепло уже, вон, дрожишь вся, — я развернулся, пропуская её вперёд.

В ординаторской было как-то непривычно тихо. Не перешучивались Смирнова с Ильиной, не бубнил что-то Гранин, не заливалась звонким смехом Катя Белова. Как пел в годы моей юности один рокер: «В воздухе пахнет бедой». И взгляд Оксаны, которым она едва не вынесла меня обратно в коридор, стоило только открыть дверь, это подтверждал полностью.

— Товарищи памятный подарок передали, — я вытянул вперёд левую руку, запястьем наружу. Всегда носил часы именно так, если носил.

Все взгляды сошлись на серебристом «кирпиче» и широком браслете. Костакова проскочила за моей спиной неслышно, как мышка — видимо, тоже чувствовала напряжение.

— Давно пора, —буркнула Оксана, поднимая глаза. — А то ходишь, как этот…

— Это который? — я картинно подбоченился и изогнул бровь. Прыснула Катя, хмыкнул Гена, улыбнулась Серафима.

— Да как дурак без часов! Того и гляди всё проспишь! — отозвалась Смирнова. Вроде бы и без намёка, а вроде и с ним.

— Чего я проспал-то? — удивление играть не пришлось.

— Всё, говорю же! Днём, пока ты опять в дерьме ковырялся, выдра эта приходила, тебя искала! — да что ты будешь делать, кому ещё не повезло попасться сегодня ей на глаза⁈

— Какая? — на всякий случай уточнил я.

— Нет, ну ты глянь на него, Фим? Кругом бабы хороводятся так, что он аж путается в них! Ну ходо-о-ок у нас Иван Николаич, ну геро-о-ой! — яду в её голосе хватило бы, наверное, на батальон фашистов. На роту — точно, с запасом.

— Да эта, массовая затейница, культорг из клуба, что в прошлый раз детишек с жалостными песнями приводила, —смилостивилась надо мной, так и стоявшим молча в ожидании, Оксана. — Вот, макулатуры принесла полпуда: стихи, песни, все пироги. Просила перед следующим выступлением утвердить этот, как его… репей? Ремень?

— Репертуар? — пискнула Костакова.

— Его, ага. Раз у нас без доктора Николина ни песни не поются, ни единого вопроса не встаёт — на, Ваня, колготись! — она протянула листы мне.

А чертенята, что прыгали между её длинных ресниц давали понять, что обижаться на геройскую Оксану Палну было глупо. Но я и не собирался.

Друзья, у нас для вас «шок-контент» в авторском канале Гурова. Такого Олега Дмитриева вы точно не видели:) но увидите!

Канал в Максе

https://max.ru/join/SSeynntfTw8_zwJyZiUplj3dfMvvemUq4J4Q5jelQTI

Канал в телеге

https://t. me/gurovbooks

Глава 8

Одно к одному

Репертуар выбирали всем отрядом. Так уж повелось ещё с первых дней: если дело касалось чего-то, что здорово выходило за рамки привычных операций и перевязок, собирались вместе. Сперва нас было шестеро — я, Коля с Лидой, Оксана, Катя и Маруся. Потом добавилась сразу влившаяся, как говорила Смирнова, «в струю» Серафима, за ней — Гена Гранин. И совсем уж недавно отряд изрядно прибавил, как тоже ехидно отмечала Оксана, в весе с прибытием нового начальника пищеблока. Зину, от принятия в ряды негласного начальства аж сиявшую, она обидно называла то «хлеборезкой», то «обжорных рядов хозяйкой», как в сказках Бажова. Та, отмалчиваться не умевшая сроду, именовала подругу треплом, помелом и старой галошей. Было весело, словом. На хохот и жаркие споры заглянул даже проходивший мимо по коридору Николай Сергеевич Покровский. Мы сперва хотели было идти к нему в кабинет — не дело же, чтобы целый военврач второго ранга ютился на табурете в ординаторской, но начальник госпиталя только отмахнулся и остался вместе со всеми.

— Я, товарищи, в юности в самодеятельности участвовал, — признался он, чуть смущаясь. — Тенором пел. Так что давайте уж вместе решать.

Я больше половины этих песен не знал. В моём времени их не пели — разве что в каких-нибудь совсем уж ретро-концертах или в фильмах про войну, которые я, честно говоря, смотрел редко, навидавшись в своей жизни других цветных картинок. Но Ваня Николин, мальчик из довоенного Минска, выросший на этих мелодиях, помнил многие. Да и старшие товарищи — Оксана, Покровский, Гранин с Ильиной — подсказывали, напевали вполголоса, споря аж до хрипоты.

Кипа бумаги, которую притащила товарищ Ройзман, Эсфирь Израилевна, та самая глубоко творческая мадам-хормейстер из городского клуба, сперва внушала ужас. Она, казалось, припёрла весь репертуар Тамбовской филармонии, включая арии из опер и романсы на стихи всех поэтов Серебряного века. Но к концу обсуждения богатый ассортимент изрядно обеднел. Сперва мы безжалостно откинули всю классику — даже самих товарищей Глинку и Чайковского. Я ещё хмыкнул, увидев на одной из нотных партитур надпись: «Тов. Чайковский П. И.». Надо же — товарищ. Будто здесь, в сорок первом, даже мёртвые классики были мобилизованы на службу. Впрочем, при всём уважении к покойному, «Щелкунчик» или «Концерт №1 для фортепиано с оркестром» в госпитале, где раненые лежали вповалку, решено было отмести, как излишние.

Оставили только те, что товарищ Ройзман заботливо пометила в уголке, как «знакомые». Наверное, их уже разучивали девчата со струнными и детишки — и ноты, и стихи. Там были песни, которые, бойцы могли подхватить, даже лёжа на койках.

Концерт назначили на воскресенье. За три дня должны были управиться и они с репетициями, и мы с подготовкой зала. Перечень мы закрыли и «по-взрослому» завизировали подписью и даже печатью начальника госпиталя. Обычный листочек с названиями песен, исписанный кругом от руки, тут же превратился, как серьёзно отметила Зина, в «доку́мент». А их в этом времени ценили высоко и уважали очень сильно.