Товарищ военврач III (СИ), стр. 11

То, как он смотрел на меня, выглядывая между чайником и собственным локтем, смотрелось забавно. Выглядело одновременно как «а не сболтнул ли я чего лишнего?», и как «Ну, что вы теперь на это скажите, мой дорогой Ватсон?». При воспоминании об этом фильме перед глазами снова возник Степан Маркович…

— Лихо, — нейтрально сказал я, не выразив ни интереса, ни опасения, потому что к новостям о графологической экспертизе был готов — не зря же они тут целую библиотеку взялись собирать. — А про Иванова что?

— Ивановых в разведроте было трое — продолжил он, отставив чайник. — Тимофей, Степан и Валерьян. Степан с Валерьяном братья… были. Один остался. Из трёх Ивановых — один живой. Ива́нов Петровичей в роте не было.

— Странно, — почесав бровь, сказал я.

— Чего? — прищурился Коля.

— Грубо работают. Бланк настоящий, тыл, пробраться, наверное, сложно. Не могли, что ли, имени другого выдумать? У нас одни Иваны, а у них Гансы?

— Андрей Ильич то же самое сказал, почти слово в слово! — поразился он. — Только матерком ещё приправил. Да густо так…

Вот как. Товарищ «Дед», при мне избегавший слов «женский туалет», взялся сыпать матом. Так себе звоночек…

Глава 6

Два варианта

Утром на планёрке-обходе не оказалось Серафимы Николаевны. Её отсутствие заметили сразу, потому что уж слишком привыкли к её негромкому голосу, к тому, как она стоит ближе к окну, заложив руки за спину, и слушает, чуть склонив голову набок.

— А где Ильина? — уточнил я, внутренне надеясь, что услышу «скоро будет», или пусть даже «приболела, придёт завтра».

Девчата, что жили с ней в одной комнате в общежитии, мялись и переглядывались, пока младшая из них, бойкая рыжая Люба, наконец не выдавила:

— Так её ж ночью вызвали на экстренную операцию. Она как ушла, так и не возвращалась.

Дежурный хирург, военврач третьего ранга Гранин, Геннадий Андреевич, только брови поднял. Операций ночью не было — последнюю закончили без четверти двенадцать. Помнил об этом и я, потому что сам и оперировал.

Врачи, сёстры и санитарки переглядывались с заметной опаской. И было отчего. Сперва аресты, потом налёт с пальбой и трупами, тайники какие-то, народ вооружённый в коридорах… Для тылового сортировочного госпиталя даже что-то одно было перебором, не то, что вся эта лавина событий разом. А теперь вот пропажа ведущего хирурга. Цепочка выстраивалась паршивая.

Я хмуро глянул в окно. За мутноватым стеклом по двору к стоявшему у входа Мальцеву подбежал какой-то боец в комбинезоне и зашептал что-то на ухо. Длинному лейтенанту пришлось для этого сильно склониться, поэтому рванулся он, дослушав, будто бегун с низкого старта. Невысокий бежал за ним не отставая, хоть и проигрывал в длине ног. И ясно было дураку — это у них точно не салочки и не «весёлые старты».

— Так, товарищи, — сказал я, отворачиваясь от окна. Голос звучал глуховато, но твёрже, чем ожидал. — Уверен, что ситуация прояснится, причём в самое ближайшее время. Учитывая опыт и мастерство тех, кто следит за порядком вокруг, сомнений в этом нет.

— А если её немцы выкрали? — со слезами в голосе спросила Люба.

Я помолчал. Обманывать их не хотелось абсолютно. Подбирать какие-то утешительные слова — тоже. Но озвучивать свои подозрения вслух хотелось ещё меньше.

— Я вам врать не буду, — сказал я наконец. — Вариантов ровно два. Или её спасут и вернут наши, или мы Серафиму Николаевну больше никогда живой не увидим.

Мужики нахмурились, женщины побледнели, кто-то за моей спиной всхлипнул. Люба закрыла лицо ладонями.

— Так, ну чего опять за сопли-то⁈ — не выдержала Оксана, выступая вперёд. — Это, мать её, война, тут каждый день и час последними могут быть. Но и ты тоже хорош, Иван Николаич… Заранее Фиму… Серафиму Николавну хоронить не станем. Надеяться будем на лучшее. И верить! Вера, она, бывает, только одна и спасает.

— Всё так, — кивнул я, надеясь, что по глазам моим товарищ военфельдшер догадается, как я был ей сейчас благодарен за эту скупую поддержку. — Операции Ильиной поделим: три мне, две Геннадию Андреевичу…

— Две я заберу, Иван, — неожиданно подключился начальник госпиталя.

Покровский стоял в дверях с видом человека, который не спал неделю, а потом проснулся от артобстрела: тёмные круги под глазами, щетина, волосы, обычно аккуратно причёсанные, торчали вихрами, как у только поднявшего голову от подушки.

— Спасибо, Николай Сергеевич, — кивнул я. Это было очень кстати. Пять дополнительных операций за день я бы, пожалуй, и вытянул, но мы потеряли бы время. — Так, по работе всё. Насчёт случая с Серафимой Николаевной… Надо передвигаться вне госпиталя парами или группами, особенно девчатам. Уверен, что всё будет хорошо, но время такое, бдительность лишней не бывает. А когда что на службе, что по пути в общежитие или домой все друг у друга на виду, такого повторяться не должно. Вызовы в госпиталь будут за личной подписью товарища Покровского. Получится же десяток бланков подписать и раздать заведующим отделениями, Николай Сергеевич? С циферками в уголке, чтоб не нарушать отчётности.

У меня в голове фраза прозвучала голосом известного мультипликационного кота, но, понятное дело, никто из местных этого не понял. Начальник госпиталя важно кивнул.

— Вот и отлично. Вопросов нет? За работу, товарищи! Коль, на два слова.

Когда все поспешили по рабочим местам-постам, я подошёл к Чарному ближе:

— Там суета какая-то нездоровая во дворе, Коль. Мальцевские бегают, как настёганные, и он сам с ними. Ты бы узнал потихоньку, что к чему?

— Сделаю, — серьёзно кивнул он. Почти как главврач, который даже не подумал задавать вопросов о том, чего это я тут раскомандовался. Потому что понимал, что решение было самым простым и самым верным. Ну, или просто от усталости и бессонницы.

— И ещё. Посади кого из своих дружинников у дверей. Кого поглазастее, с тетрадкой, карандашом и часами. Чтоб время входа-выхода всех из персонала перед глазами иметь, если вдруг что случится. Есть кого?

Он задумался. Это сортировочно-эвакуационный госпиталь, тут много народу. И, к сожалению, для того чтобы найти такого, кто одновременно мог и сидеть, и смотреть, и писать, приходилось поломать голову. Каждый день кого-то привозили с передовой, кого-то отправляли дальше на восток, и список тех, кто был «ходячим», с глазами и пальцами на нужной для письма руке, постоянно менялся. Но в Коле я почему-то был уверен.

— Пока двое есть. Пойду наряды распределю. То есть дежурства, — поморщился он.

Не ошибся я в парне. Пожал ему руку и хлопнул по плечу.

Ампутации отдал коллегам. Себе оставил ранения грудной клетки и брюшной полости — то, с чем лучше всего справлялся и в чём у меня совершенно точно был самый богатый среди всех тут опыт. Покровский, когда я распределял столы, только одобрительно помычал — из «моих» пока живы были все до единого. Да, чудеса с точки зрения статистики, но факт, притом упрямый: выживаемость у меня пока держалась стопроцентная. И общегоспитальную очень выправляла.

Теперь и по четырёхсотому госпиталю уже пошла втихую слава про доктора, который будто бы с самим Николой Угодником в родстве. Я слышал, как санитарки шептались об этом в коридоре, как раненые сами просились «к тому, молодому, который не зарежет». И удивительнее всего было то, что к распространению этих идеологически сомнительных слухов оказались причастны коммунисты и комсомолки. Но мне об этом думать было некогда. Работа стояла — только успевай.

Первым на столе оказался лётчик. Я читал его карточку, а потом слушал историю, рассказанную Смирновой. Она, как и всегда, была бесценным источником информации, добывая её как бы ни лучше Чарного. Отличало их то, что Коля полученными сведениями делился скупо, «в части касающейся». Оксана по-женски выдавала на-гора всё. Или почти всё, как предположила не ко времени разгулявшаяся после беседы с Березиным паранойя. Но я снова отмахнулся от неё, предпочитая верить своим. Особенно боевому военфельдшеру, от которой снова пахло ландышами, и которая рассказывала так, будто всю историю видела собственными глазами, прожила лично.