Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 8

Я выдохнул, повесил пакет с монографией на крючок и пошёл мыть руки. Реквизит так реквизит. Бывают роли хуже. В ванной Шторм сидел за шторкой прям в самое ванне. Конспирология отличная. Я погрозил ему пальцем и чуть поддавил эмпатией чтоб он сидел тихо. Шторм свернулся калачиком и уснул.

Чаепитие «до ужина» шло гладко, как по нотам.

Мама рассказывала дачные новости, отец вставлял технические уточнения, Олеся подливала чай и смеялась в правильных местах, причём искренне. Между новостями мама провела и встречный опрос, деликатный, где Олеся работает, кем, давно ли, как её родители и что у них со здоровьем.

Олеся отвечала легко и без запинки: кафе «У Марины», повар, хлеб на закваске, её отдельная гордость, вот, кстати, попробуйте, утренний. Хлеб был предъявлен, продегустирован и одобрен с таким лицом, что я понял, по маминой внутренней шкале Олеся только что прошла аттестацию на высший разряд.

Я почти расслабился.

И тут из-за двери ванной раздался звук.

Началось с низкого, вибрирующего мурчания, к которому тут же подмешался сухой электрический треск, будто в соседней комнате закоротило старый холодильник. Шторм проснулся, провёл инвентаризацию, обнаружил себя в одиночестве и перешёл к официальному протесту.

«…человеки там!.. сыр там!.., а я тут один! в темноте!.. это ошибка!..»

Мама поставила чашку и прислушалась.

— Миш, у вас проводка, что ли, шалит? Лёш, ты слышишь? Треск какой-то. Страшный.

Отец уже слышал. Инженерная душа уже развернула его к коридору, и я почти видел, как в отцовской голове раскладывается схема квартиры с отметкой «щиток».

— На проводку не похоже, — задумчиво пробасил он. — Частота плавает. Больше на дроссель похоже… или на компрессор.

— Компрессор! — обрадовался я подсказке. — Точно! Это у соседей за стеной! Аквариумный компрессор, старый, советский ещё! Он… резонирует! Стена несущая, вот и резонирует, по всей квартире слышно!

Олеся, стоявшая ко всем спиной у плиты, издала звук, который при большом желании можно было счесть кашлем, и загремела чашками с удвоенной силой.

— Кому добавки? — громко спросила она поверх треска. — Светлана Николаевна, вам с чабрецм? А варенье попробуйте, вишнёвое!

Мама отвлеклась на варенье. Отец не отвлёкся, он послушал еще, покачал головой и негромко сообщил в пространство, что советские компрессоры так не трещат, у них гармоника чище.

Отец против пирога не устоял. Треск за дверью тем временем стих, Олеся, выходившая с кухни, вернулась с подозрительно чистыми руками. Сырные резервы квартиры несли потери, зато фронт молчал.

Я сидел, улыбался и потел. Две жизни за плечами. Сотни переговоров с бандитами, чиновниками и людьми пострашнее тех и других, где я не моргнул и глазом. А тут соврал маме про треск за дверью, и голос дал петуха, как в шестом классе, когда я прятал дневник с двойкой по химии. Есть, видимо, категория собеседников, против которых не работает никакой стаж.

Погорели мы на утке.

— Пойду руки сполосну перед уткой, — объявил отец, поднимаясь. — Не провожай, найду, квартира-то однокомнатная.

И пошёл в прихожую, к единственной двери, за которой в этой квартире могла находиться ванная. К той самой, за которой сидел, дожидаясь амнистии, наш засекреченный «компрессор».

Мы с Олесей сообразили одновременно и одинаково: замерли поверх чашек, не успев ни встать, ни крикнуть. Щёлкнула ручка. Наступила пауза, длинная и очень содержательная.

Потом отец вышел обратно на кухню.

На вытянутых руках, держа под передние лапы, он нёс Шторма. Леопардёнок висел покорной пятнистой колбасой, растопырив задние лапы, и не искрил. Вообще. Ни одной искры, ни единого потрескивания: висел и с любопытством разглядывал гостя в упор.

Я успел удивиться и тут же понял. Отец вошёл в тёмную ванну спокойно, взял зверя уверенно, без суеты и без страха, руки у него были тёплые, хватка правильная.

«…большой человек!.. спокойный!.. пахнет папой Миши!.. свой?..»

— А чего вы кота прячете-то? — добродушно пробасил отец на всю квартиру. — Хороший котяра, пятнистый. Свет, глянь, какой…

Мама обернулась, отшатнулась, вдох у неё вышел резким, со всхлипом. Травма была свежая, месячной давности, зелёная тварь у хлебницы, отец с совком наперевес. И теперь, без подготовки, пятнистый хищник на руках у мужа, мордой к ней. Мама тонко и в голос вскрикнула и ноги сами вознесли её на стул.

И вот тут холодно стало уже мне, по-настоящему. Это сердце я знал не по-сыновьи. Я знал его по выпискам, кардиограммам и одному звонку из той, первой жизни, о котором запретил себе вспоминать. Пугаться ей было нельзя. Категорически.

Крик сделал то, что делает любой резкий звук с любым котёнком. Шторм перепугался сам. Шерсть на нём встала дыбом по всей длине, и прямо на руках у отца сорвался сноп голубых искр, добротный и трескучий.

Отец крякнул и присел, не выпуская зверя. Мама на стуле вскрикнула второй раз. Стол качнулся, и пирог поехал к краю.

Я дёрнулся с места. Олеся успела первой, и в этом «первой» было всё.

Она перехватила искрящего леопарда у отца одной рукой, второй продолжая помешивать соус на плите, и сделала это с такой бытовой небрежностью, будто снимала с верёвки пересохшее полотенце. Взяла угрозу голыми руками, прижала к фартуку и качнула, как качают младенцев.

— Ой, ну напугали ребёнка, — сказала она маме укоризненно и ласково. — Вы не бойтесь, Светлана Николаевна, он не кусается. Он подлизывается. Хуже другое, он сыр выпрашивает так, что устоять невозможно. Вот где настоящая опасность.

На её руках Шторм мгновенно погас, как выключенный, искры опали, шерсть улеглась, и по гостиной поплыло густое, довольное тарахтение маленького трактора. Зверь ткнулся мордой Олесе под подбородок и зажмурился.

Мама застыла на стуле, держась за спинку, и смотрела во все глаза. Смотрела на хрупкую девушку в фартуке, которая стояла у плиты, держа на сгибе локтя гаснущую грозу, и свободной рукой снимала пробу с соуса. Я видел, как страх в маминых глазах даёт трещину, не выдержав столкновения с этой картиной.

Сам я к этому моменту уже отработал по своему профилю. Пульс на маминой шее бился видимо, но ровно, губы держали цвет, дыхание после второго вскрика выравнивалось само. Испуг вышел бытовой, короткий, без того обвала, которого я боялся больше всего на свете. Отпустило. Теперь можно было работать голосом.

— Мам, пап, всё под контролем, — я включил скучный врачебный тон. — Знакомьтесь, Шторм. Вольтовый леопард, возраст детский. Разряды у него сейчас как зимой от свитера, зубы молочные. Мы занимаемся его воспитанием профессионально, по монографии, вон она на крючке висит. К вашему следующему приезду будет сидеть, лежать и не позорить семью.

— Профессионально… — слабым голосом повторила мама, слезая со стула при помощи подставленной отцовской руки. — По монографии…

Она перевела дух, поправила причёску и задала первый мирный вопрос, по которому я понял, что кризис миновал:

— А он линяет? А то у Вари с йоги ангорский кот, так у них весь дом…

— Линяет умеренно, — заверила Олеся. — И искры за собой не оставляет, они гаснут.

Отец, надо сказать, к этому моменту для общества был уже потерян. Он стоял посреди гостиной, нюхал собственные ладони, и в глазах его разгорался хорошо знакомый мне с детства огонь технического восторга.

— Погоди, Свет, — сказал он. — Погоди. Он же грозой пахнет. Озоном! Это же прямая ионизация воздуха, без разрядника! Мишка, а как у него накопитель устроен? Где он заряд держит, в шерсти? А заземляется как? Он же по паркету ходит, паркет — диэлектрик!

— Пап…

— Нет, ну интересно же! А если его расчесать эбонитовой расчёской, что будет?

— Папа. Эбонитовой, не надо.

Дожал аудиторию сам Шторм, и сделал это без единой команды, чистой самодеятельностью.

Наигравшись на Олесиных руках, он спрыгнул на пол, прошёлся по гостиной с независимым видом, а потом заметил собственную искру, соскочившую с хвоста. И началась охота. Леопардёнок припадал, крался, прыгал и звонко щёлкал зубами по воздуху, пытаясь поймать голубые вспышки, которые сам же и производил. Чем азартнее он охотился, тем сильнее искрил, и тем больше становилось добычи. Замкнутый цикл в исполнении пятнистой колбасы на ещё коротких лапках.