Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 42
Тишину открыл колокольчик. Вошёл владелец, крупный мужчина, и мастиф при нём был под стать, молодой эфирный мастиф килограммов на семьдесят, палевый, с грудью шире моей, и шёл он, заметно припадая и оберегая правую заднюю.
— Занозил где-то, — виновато пробасил владелец. — Третий день лижет, там уже вздулось, а он не даёт смотреть, зубами щёлкает. Он добрый, вы не думайте, просто больно ему.
Мастифа звали Барон, было ему полтора года, и характер у него оказался ровно тот, что заявлен, на осмотровом столе он не рычал и не рвался, только мелко дрожал всей тушей и виновато лизнул меня в запястье, когда я нащупал горячее.
Смотреть там было на что. Глубокий, созревший занозный абсцесс, сидел он в самом неудобном месте из возможных, в паху задней лапы, у самой складки, там, куда не подлезть ни с одного приличного угла.
Я поставил местную анестезию, обколов по периметру, выждал положенные минуты, проверил чувствительность кончиком зажима, зона молчала, но зверю про это никто не доложил, он дёргался на само приближение рук, по памяти о боли. Вскрывать и чистить, безальтернативно, под местной, и для этого семьдесят килограммов доброй, но очень больной собаки требовалось зафиксировать намертво.
— Нужна Ксения, — сказал я, примериваясь. — Позову.
— Ксения с дренажом стоит, не дёргайте её, — Смолина уже мыла руки. — Сами справимся, что мы, вдвоём мастифа не удержим. Я фиксирую, вы работаете. Начали. Фиксация крупных, вариант силовой, — прокомментировала она на ходу, как комментируют для интерна, и я усмехнулся про себя, у стола командует тот, кто держит. — Голову замыкаю первой, корпус вторым, работайте по готовности, на перехваты не отвлекаюсь. Всё, пошла.
И она зафиксировала.
Сделала она это по всем правилам силовой фиксации крупных пород, навалилась на мастифа сверху и сбоку, прижав его корпус и голову к столу собственным весом, обхватив, замкнув, погасив ему все степени свободы.
Поза при этом у неё вышла та, какая выходит при такой фиксации всегда, внаклонку, поперёк стола, спиной ко мне, и деваться из этой позы ей было нельзя ни на сантиметр, потому что фиксация держится неподвижностью.
А мне нужно было подойти сзади и работать в паху задней лапы. Инструментом. Точно.
Я зашёл с вытянутых рук, издалека, как сапёр. Не достал, угол не тот, лезвие идёт вкось, так вскрывают только собственные пальцы. Я сместился, зашёл сбоку, от бедра, мастиф тут же дёрнул задом, почуяв движение у больного места, и Смолина, гася рывок, прошипела сквозь зубы:
— Фиксация уезжает! Не танцуйте там!
Третий заход я выполнил от изголовья, через плечо Смолиной, по диагонали, и это была уже чистая художественная гимнастика, рука вытянута, кисть вывернута, лезвие смотрит под неудобным градусом, а между моей грудью и её спиной я старательно, инженерно выдерживал просвет сантиметров в десять.
Просвет съедал всю жёсткость упора. Инструмент в такой позиции дрожал, как удочка, и работать им по гнойной полости было бы чистым вредительством.
Я не танцевал.
Я, взрослый мужик с менталитетом профессора, изо всех сил решал задачу, как работать инструментом в точке, доступ к которой лежит строго через плотный контакт с наклонившейся красивой женщиной, и не осуществить этот контакт.
Я выгибался буквой «зю», строил из позвоночника конструкции, за которые остеопат отдал бы годовую выручку, потел, и потел, честно признаться, не от сложности раны.
Барон, надо отдать ему должное, держался лучше нас обоих, из троих участников композиции достоинство сохранял только он, да и то потому, что ему обкололи всю зону интереса.
Мастиф дёрнулся снова, сильнее. Стол скрипнул.
— Михаил Алексеевич! — Смолина скомандовала, не поворачивая головы. — Да не стесняйтесь вы уже! Прижмитесь и работайте!
И я выдохнул, отключил в себе всё лишнее, как отключал его перед сложным доступом, и прижался. Вплотную, грудью к её спине, приняв на себя её упор, руки поверх её рук, и в этой позиции, наконец-то устойчивой, наконец-то с правильным углом, сделал три движения, разрез, ревизия, дренаж.
Мастиф взвизгнул, дёрнулся в последний раз и обмяк с тем громадным облегчением, с каким обмякает зверь, у которого перестало болеть.
Гной пошёл в дренаж, отёк спал на глазах. Барон шумно, со всхлипом задышал ровнее, и владелец из-за стойки забормотал «слава богу, слава богу», комкая поводок.
Готово. Чисто. Три секунды работы после десяти минут хореографии.
И в эту секунду звякнул колокольчик.
Дверь клиники распахнулась, и на пороге, с большим контейнером в руках стояла Олеся.
Она приехала с обедом. Она обнаружила утром полку и кран, я понял это по контейнеру, по её лицу, светлому, приподнятому, с заготовленной улыбкой, она приехала сказать спасибо и накормить.
А дойдя до операционной, увидела она следующее, её мужчина, раскрасневшийся, со сбитым дыханием, плотно прижат сзади к эффектной незнакомой женщине, которая стоит внаклоне над столом, тоже раскрасневшаяся, тоже дышащая вразнобой после борьбы, и руки его лежат поверх её рук.
Мастифа, ради которого выстроилась вся эта композиция, видно не было. Совсем.
Глава 14
В клинике было слышно только мастифа. Барон шумно и мокро дышал в дренаж, с присвистом облегчения, и на этом звуковом фоне контейнер в руках Олеси казался предметом из другой пьесы.
Первым делом я закончил с дренажем, две полоски пластыря крест-накрест, проверить ход трубки, придержать край повязки. Только после этого я разогнулся и отступил от стола. Много лет работы имеют свои плюсы, тело сначала доводит манипуляцию до конца, потом участвует в личной жизни.
— Так, — сказала Олеся.
Слово было короткое, а интонация длинная. С такой интонацией она когда-то выставляла из кафе пьяного бугая, и бугай, помнится, ушёл сам.
— Нет, вы продолжайте, — она аккуратно поставила контейнер на стойку, звук вышел тихий и оттого страшный. — Я не вовремя, да? У вас тут… производственный процесс. Вижу. Плотный такой процесс, спина к спине не пролезешь.
— Олеся…
— А вы, — она перевела взгляд на Смолину, и я физически ощутил, как сместился прицел, — быстро осваиваетесь, я смотрю. Недели не отработали, а уже в такой, скажем, тесной связке с руководством. Удобная поза для планёрок. Практичная.
Смолина выпрямилась над столом. Перчатки на ней были в сукровице по самые манжеты, и она подняла руки согнутыми в локтях, стерильным жестом хирурга, которому некуда их деть, и так и стояла с поднятыми руками посреди приёмной. Лицо у неё пошло багровым от воротника вверх, ровной волной, и я впервые за все дни увидел, как с этого лица сошла невозмутимость.
Из стационара на голоса вылетела Ксюша и застыла в дверном проёме.
Владелец Барона вжался в стойку регистрации и смотрел в прейскурант.
«…не болит… хорошо-о… почему тёплые люди лают?.. вожак, скажи им, пусть не лают…»
Вожак. Спасибо, Барон. Хоть кто-то в этом помещении верил в мой авторитет.
Олеся набрала воздуха для следующей очереди, и я понял, что она наговорит того, за что ей будет тошно до вечера. Прерывать не стал. Есть кровотечения, которые надо дать отвести, зажимать их на полуслове себе дороже.
— Я ему обед везла, — сообщила она Смолиной таким тоном, каким предъявляют вещественные доказательства. — Полку он мне прикрутил, кран починил, я думала какой мучжина. Еду сказать спасибо. Захожу. А человек тут греется об коллег в рабочее время. Об новеньких. Со стажем у вас, наверное, всё хорошо, да? Опыт чувствуется.
— Олеся, — сказал я.
Сказал без оправданий, обычным своим тоном. Её переполняли эмоции. И для женщин это нормально, быть слишком эмоциональными.
— Подойди сюда.
Она осеклась. В сценарии скандала такой реплики не предусмотрено, там дальше по тексту полагается «ты всё не так поняла». Она моргнула, посмотрела на меня, на мои перчатки, тоже в сукровице по манжеты, и пошла к столу, уже догадываясь, что картина вблизи окажется хуже для неё самой.