Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 40
Квартира встретила меня темнотой и радостным электрическим треском.
— Знаю, знаю, — сказал я, нашаривая выключатель. — Сейчас накормлю.
Шторм крутился у ног, искрил от восторга и голода в равных долях и провожал меня до кухни почётным конвоем. По каналу от него шло незамутнённое:
«…пришёл!.. большой пришёл!.. еда?.. сначала еда, потом всё остальное!..»
Олеси не было. На столе, под магнитом на холодильнике, обнаружилась записка, продублированная сообщением в телефоне, что у них банкет в ресторане, обслуживают до упора, будет поздно, котлеты в холодильнике, Шторма не перекармливать, он врёт, что голодный.
— Врёшь, что голодный? — спросил я у леопардёнка.
«…чистая правда!.. умираю!.. вон миска, сам посмотри, пустая!..»
Миска была вылизана до зеркального блеска, что не доказывало ничего, кроме тщательности. На всякий случай я свозил пальцем по датчику умной кормушки, последняя выдача два часа назад, штатная. Шторм перехватил мой взгляд и сделал морду зверя, преданного всеми, кого он любил.
«…она врёт… железка врёт… не корми железку, корми меня…»
Я выдал ему положенное по норме, включил чайник и, пока грелись котлеты, прошёлся по квартире, оглядывая её тем взглядом, каким осматривают фронт работ.
Фронт был на месте, весь, по утреннему списку. Полка в ванной стояла у стены, прислонённая, с оскорблённым видом, о которую ушибаемся мы с Олсей по очереди. Кран на кухне капал в подставленную тряпочку, и тряпочка эта, серая, скрученная, была самым красноречивым предметом в доме. Карниз в спальне держался на честном слове и одном шурупе из четырёх.
А в прихожей, у обувницы, стоял пакет, в пакете лежал шуруповёрт. Кириллов, судя по потёртостям и наклейке с телефоном салона. Олеся его взяла, как обещала, и прикрутить полку не успела, банкеты в её ресторане шли всю неделю, она приходила и падала.
Костюм я снял и убрал на плечики со всей почтительностью, он отслужил свой первый рабочий день с перевыполнением, взял на себя фейсконтроль, Дронова и двести тридцать семь миллионов чужих денег, и заслужил отдых. Взамен я надел домашнее и почувствовал, как вместе с одеждой сменился и человек, эксперт господина Гольдмана остался на плечиках, к полке шёл жилец.
Я посмотрел на шуруповёрт. На полку. На часы, начало девятого, вечер целиком мой.
Хирург, значит, сказал я себе. Сорок лет тонкой моторики, две жизни стажа, руки, которым доверяли сосуды. Неужели эти руки не победят полку, кран и карниз. Сделаю всё сам, до её прихода. Устрою сюрприз.
Знал бы я, с каким противником связываюсь.
Начал я с полки, по-хирургически, с разметки.
Уровень нашёлся в кладовке, карандаш за ухом, точки выверены, отступы промерены дважды, как учили. Полка приложена, отверстия совпадают, дюбели в комплекте. Операционное поле подготовлено идеально. Я вставил биту, приложил шуруп и нажал.
Первый же шуруп провернулся вхолостую.
Под плиткой, в том единственном месте, куда прицелилась разметка, оказалась пустота, то ли штроба, то ли каверна в старой стене, и дюбель болтался в ней, как зуб в лунке. Я перемерил. Сместил разметку на пять сантиметров. Второе отверстие вошло в стык плитки, скололо уголок, и я высказался о строителях этого дома коротко и по-латыни.
«…что делаем?.. — Шторм устроился на пороге ванной, обернув лапы хвостом, и наблюдал с профессиональным интересом. — …крутить!.. сильнее крутить!.. дай я лизну эту железку!..»
— Железку не лизать, — сказал я вслух. — Это бита, она в масле.
«…я быстро!..»
— Ассистент. Не лезьте под руку.
Дальше пошла импровизация, знакомая любому хирургу, план операции хорош ровно до вскрытия. Дюбели из комплекта оказались коротки для этой стены, и я отправился в кладовку, в экспедицию по чужому наследству. Кладовка в съёмной квартире, это археологический памятник.
Три слоя прежних жильцов, банка с гвоздями всех эпох, половинка рубанка, лыжная палка без пары. В банке из-под кофе, под слоем шайб, нашлись сухие деревянные чопики, идеального калибра, и я мысленно поблагодарил неизвестного предшественника, судя по чопикам, он с этими стенами тоже воевал и тоже победил.
Я рассверлил отверстия, посадил чопики на упор, дал им обжиться и повёл шурупы заново, вручную, с чувством, по четверти оборота, слушая пальцами, как дерево берёт резьбу.
«…скучно крутишь… — прокомментировали с порога. — …надо быстро!.. вжух!..»
— Вжух у нас уже был, ассистент. После вжуха в стене дырка со сколом. В медицине это называется ятрогения, осложнение, нанесённое лечением.
«…ят-ро… — Шторм честно попробовал слово на вкус и бросил. — …дай железку…»
«…а если её снизу подпереть мной?.. — предложили с порога, когда я примерял полку в третий раз. — … я крепкий… буду жить в ванной…»
— Ассистент, вы держите пост под полкой, это ответственная должность. Совмещение не положено по штату.
Четвёртый шуруп дошёл до упора с тем самым плотным финальным усилием, которое не спутаешь ни с чем. Я повис на полке всем весом, качнул, дёрнул. Полка стояла намертво, мёртвой хирургической хваткой, хоть гири складывай.
— Принимайте работу, ассистент.
Шторм подошёл, обнюхал полку снизу, ткнулся в неё лбом, проверяя на прочность доступным ему методом, и вынес заключение:
«…крепко… моё место под ней… тут буду сидеть…»
Первый этап был закрыт. Я собрал инструмент, посмотрел на часы, девять двадцать, и пошёл на кухню, на звук капели.
Кран сдался не сразу.
Воду я перекрыл на стояке, предварительно найдя его за фальшпанелью, о которую сломал ноготь, и вентиль поддался с четвёртого усилия. Инструмент я разложил на полотенце, по порядку применения, и разобрал смеситель до последней гайки.
Диагноз подтвердился на третьей минуте, прокладка. Родная резинка задубела до состояния сухаря, растрескалась по кругу и пропускала той самой мерной капелью, которая неделями сводила Олесю с ума.
Новой прокладки в доме, разумеется, не было.
Зато в моём домашнем наборе, в аптечке, лежал медицинский жгут, и дальше включилась смекалка человека, который много лет шил сосуды. Прокладка, если смотреть на неё без предрассудков, это та же лигатура, только скучнее, её работа, перекрывать ток жидкости в заданном месте с заданным усилием.
Я приложил старую резинку к жгуту, обвёл иглой от шприца вместо карандаша и вырезал копию маникюрными ножницами Олеси, за которые мне ещё предстояло ответить. Два прохода по кромке, примерка, доводка. Села как родная.
Смеситель собрался обратно за пять минут. Я открыл стояк, пустил воду, закрыл кран и замер над ним с секундомером в голове, сняв зажимы.
Сухо. Минута, две. Ни капли.
Шторм явился на звук воды, когда я делал контрольный пуск, сунулся к раковине, попытался поймать струю лапой и получил брызгами в нос. Леопардёнок отпрыгнул, искранул и уставился на кран с глубоким недоверием.
«…он плюётся… раньше капал тихо, а теперь плюётся… верни как было…»
— Не верну. Теперь это исправный кран, привыкай.
— Живи, — сказал я крану и торжественно отправил серую тряпочку в стирку. Символ эпохи покидал сцену.
Оставался карниз, и на карнизе меня ждала засада.
Шуруповёрт Кирилла бодро зажужжал, довёл первый шуруп до половины и умер. Полностью, без агонии, с тем безнадёжным затухающим звуком, каким умирает севший в ноль аккумулятор. Я обыскал пакет. Зарядки в пакете не было, Олеся взяла инструмент уже разряженным, о чём Кирилл, человек широкой души и такой же точности, разумеется, не предупредил.
— Ручная работа, значит, — сказал я карнизу. — Тебе же хуже.
Докручивал я отвёрткой, стоя на табурете, и это была работа на выносливость, восемь шурупов в потолочное перекрытие, каждый с упором, с прогрессией по четверти оборота, с перехватом затёкшей кисти. Шторм устроился внизу, задрав морду, и непрерывно комментировал, потому что на карнизе он видел будущую штору, а на шторе, судя по каналу, своё законное место.