Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 23

«…правильно легла… своего надо греть… я своего тоже грею, только мой большой и в халате…»

Я стоял и смотрел на этот клубок у раскладушки, и весь мой врачебный опыт тихо снимал шляпу. Месяцы подогретой воды, градусники, протоколы прогрева. А зверю, как выяснилось, нужен был не градус. Зверю нужно было, чтобы рядом дышал его человек.

С верхней жёрдочки веско откашлялись.

— Фиксирую изменение штатной структуры, — объявил Феликс со всей доступной ему канцелярской торжественностью. — Саламандра боевая переведена из лазарета в личный состав товарища Горая. Довольствие прежнее, подчинение новое. Возражения?

— Возражений нет, — сказал я.

— Утверждено, — Феликс с достоинством нахохлился и добавил: — Хорошая смена караула. Правильная.

Домой я пошёл пешком, через ночной город.

Питер к ночи остыл, и идти по нему можно было бесконечно. Я шёл вдоль канала, и внутри у меня работал привычный разбор итогов.

Итог выглядел странно. Ты потерял пациентку, Покровский.

Столько месяцев я держал её у себя. Грел воду, считал калории, вёл график угасаний, выдумывал протоколы и разговаривал с ней через стекло, когда ей было совсем худо. Сегодня канал закрылся, карта закончилась, пациентка выбыла. По всем формальным графам моей отчётности это называлось потерей.

А по существу это был лучший исход за две мои карьеры. Зверь, которого я выхаживал от медленного умирания, сегодня уснул счастливым, у своего человека, с боевым огнём в чешуе и ареной впереди. В медицине редко везёт на исходы, при которых терять пациента и значит его вылечить. Мне сегодня повезло.

Я свернул с набережной в наш двор и по дороге завёл в мысленной картотеке новую графу. Для исходов, которым не придумали кода.

Дома пахло корицей.

Олеся напекла к чаю шарлотку. Шарлотка стояла в центре кухонного стола на почётном месте, а рядом со столом нёс службу Шторм. Леопардёнок сидел, не сводил с блюда глаз и негромко потрескивал искрами при каждом движении в кухне. Охраняемый объект был определён, периметр взят под контроль.

«…моё!.. вкусно пахнет, значит, ценное!.. никому!..»

— Он её уже полчаса так стережёт, — сообщила Олеся, разливая чай. — От меня в том числе, а я эту шарлотку пекла, между прочим.

— Служба не разбирает, кто пёк, — я сел и получил в бок предупреждающий треск. — Шторм. Свои.

Леопардёнок оценил меня, сверился с внутренним уставом и треск приглушил. Надо полагать, до первого моего движения в сторону блюда.

Чай был горячий, шарлотка, отбитая у охраны, тёплая, и я почти уплыл в блаженное состояние. В этом состоянии меня и взяли.

— Кстати, — сказала Олеся тоном, которым говорят совсем не «кстати». — Полка в ванной. Со дня въезда стоит у стены, я об неё вчера ногу ушибла. И кран на кухне подкапывает, я уже тряпочку подкладываю. И карниз в спальне шатается, я боюсь его трогать, он на меня однажды упадёт вместе со шторой.

Я прожевал шарлотку и выдал манёвр, отработанный поколениями мужчин до блеска.

— Сделаю на выходных, Лесь. Честно.

Олеся поставила чайник, села напротив и посмотрела на меня с интересом исследователя.

— Миша. Твои «выходные», это мифическое время в параллельной вселенной. В ней клиника закрыта, все звери Питера здоровы, тебе никто не звонит, и ты стоишь с шуруповёртом, никому не нужный, кроме полки. Я в эту вселенную не верю. У меня есть данные наблюдений.

Крыть было нечем. Данные наблюдений у неё имелись.

— Поэтому предлагаю сделку, — Олеся сложила руки, как за столом переговоров. — Полку я прикручу сама, у Кирилла шуруповёрт есть. Кран вызовем мастера. А с тебя другое. Ты возьмёшь выходной. Настоящий, среди недели, когда у тебя в клинике тихо, поставишь его в график и в этот день мы пойдём куда-нибудь вдвоём. По-человечески. Без зверей, без «я на минутку заскочу посмотрю одного хомяка». Ты в костюме, я в платье, официант, вид на воду.

— Ресторан на набережной? — уточнил я.

— Угадал, — подтвердила она. — Тот, с верандой, мы мимо него ходим и ты каждый раз говоришь «надо будет зайти».

Я посмотрел на неё. Полку она прикрутит сама. Ей от меня нужен был один вечер, и торговаться тут было бы свинством.

— Согласен, — сказал я. — Выбираю день сам, ставлю в график, бронирую веранду. И телефон в этот вечер будет только на пропущенных.

— На беззвучном, — поправила Олеся.

— Хорошо, — сдался я.

Она просияла и довольная пошла отрезать мне второй кусок, а Шторм проводил движение ножа к шарлотке скорбным треском.

Знай я тогда, чем обернётся этот невинный уговор, я бы прикрутил полку, починил кран, перевесил карниз… и всё равно согласился бы на то же самое.

Утро в клинике началось с бурчания.

Бурчала Ксюша. Негромко, в пространство, строго по делу. То журнал записи лежал не так, то Саня опять переставил её степлер, то поставщик корма прислал счёт «с потолка». Каждая претензия по отдельности была законной, а все вместе они складывались в погоду, которая над стойкой регистрации стояла пасмурная, с порывистым ветром.

Я налил себе кофе и понаблюдал. За этой пасмурностью крылось второе дно, я чувствовал это давно, только вот что там лежит, было непонятно. На Смолину? Лёд по её поводу растаял ещё после собеседования. На новых админов? Так их ещё нет. Может Саня что-то отчебучил опять…

— Ксения, — спросил я между её вторым и третьим заходом на степлер. — По админской стажировке. Кандидат будет?

— Будет, — ответила Ксюша.

Быстро ответила. Глядя в журнал, и в этом «будет» прозвучала довольная нотка, которая к пасмурному утру совсем не клеилась. У человека посреди бурчания вдруг прорезалось одно-единственное довольное слово, и слово это касалось кандидата, которого я ещё не видел в глаза.

— Сегодня приведу, — добавила она. — После обеда. Сами всё увидите.

«Сами всё увидите» мне тоже не понравилось, но развивать я не стал, данных не хватало. Я сделал в мысленной картотеке пометку «Ксения, странность, наблюдать» и пошёл открывать приём.

Дойти до смотровой я не успел.

Из стационара вышел Артур, и я остановился. За месяцы я видел этого парня разным, вымотанным после ямы, контуженным драконьей связью, а вчера счастливым до скупой мужской слезы. Таким я его не видел ни разу. Лицо серое, скулы обтянуло, и двигался он бережно, как несут стеклянное.

— Док, — сказал он тихо. — Есть минута? Наедине.

Артур в смотровой встал у стола, сунул руки в карманы, вынул, снова сунул.

— Я её не слышу. Искорку, — он сглотнул. — С утра. Вчера канал был, я тебе клянусь, был, я его чувствовал, как руку. Просыпаюсь сегодня, она рядом, трётся, всё как надо, а внутри тишина. Глухо. Я весь извёлся, пробовал так, пробовал эдак. Ничего.

— Так. Дальше.

— Дальше хуже, — Артур коротко, невесело хохотнул. — Вэллор тоже молчит. Со вчерашнего вечера ни слова. Этот балабол мне в голове всегда вещал с утра, жаловался, что на зарядку меньше времени выделяю, а тут тишина. Оба канала разом пропали, док. Оба. Понимаешь, что это значит?

Он посмотрел мне в глаза, и я увидел, что диагноз он себе уже поставил. Сам, ночью, в самой скверной формулировке из возможных.

— Это со мной что-то не так. Контур мой опять. Сначала не пускал, теперь принял и выжег. Я их обоих… я как замыкание, док. Всё, к чему подключаюсь, горит, — закончил он.

Парень, который позавчера выходил с голыми руками на полтонны разогнанной брони, стоял посреди моей смотровой и разваливался. Тихо, без истерики, что было сильно хуже истерики.

— Стоп, — сказал я. — Ты же знаешь, что ментальная связь устанавливается не всегда и не у всех. А четкий алгоритм напишут только лет через двадцать пять. Так что это нормально. Но в этой клинике диагнозы в этой ставлю я. Давай Искорку сюда. Садись. Работаем по порядку.

Порядок в медицине лечит не хуже препаратов. Пока Артур ходил за Искоркой, я разложил инструменты, включил лампу и настроил эфирограф, и каждое из этих скучных действий на моих глазах возвращало ему опору. Паника не любит процедуры. Об процедуру она спотыкается.