Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 2

— Уверен. Ей плохо без боев, — сказал я, и по тому, как это прозвучало, понял, что внутри решение уже принято. — Оставить её здесь огромный риск. Сидеть и смотреть, как она гаснет, тоже риск, только без шанса на выигрыш. Лига, это регламент, врач у ринга и ты в её углу. Яма, это чёрный мешок. Между этим и этим я выбираю ринг.

Артур молчал. Потом сглотнул и сказал совсем не своим, севшим голосом:

— Док. Я не знаю, что на такое отвечают.

— На такое отвечают делом. Иди выспись, завтра ты мне нужен со свежим контуром и без этих твоих теней под глазами. Но есть условие, без которого весь разговор пустой, — продолжил я. — Она должна выбрать тебя сама. Боец и зверь без Сопряжения, это не пара, это два одиночества в одном углу ринга. Завтра вечером, после закрытия. Попробуем провести Сопряжение.

Следующим вечером я выставил Саню и Ксюшу из клиники за час до закрытия.

Официально, за переработки и образцовую службу. Неофициально, потому что для дела, которое мы затеяли с Артуром, даже самые родные свидетели не требовались.

Эти двое переглянулись, покраснели и испарились с подозрительной синхронностью.

Столик у окна Саня забронировал ещё днём, позвонив в кафе из подсобки трагическим шёпотом. В процессе бронирования он потребовал «чтобы свечка была, ну, для атмосферы», согласился на электрическую и взял с администратора слово, что музыка будет «не кислая». К самому мероприятию он подготовился со всей серьёзностью, и серьёзность его и подвела.

Рубашка была новая, купленная в обед. В магазине она сидела нормально, а тут, за столиком, выяснилось, что воротник давит на шею, плечи просят привычное худи, а руки в этой рубашке вообще некуда девать. Саня сидел прямо, как на медкомиссии, и потел от ответственности.

Ксюша пришла в платье и в линзах. Без привычных очков-блюдец лицо у неё сделалось новым, распахнутым, и Саня, увидев её на пороге, забыл заготовленный комплимент целиком, вместе с запасным.

К линзам Ксюша не привыкла и меню читала, чуть щурясь, отчего вид у неё делался задумчивый и загадочный, а на деле она просто не могла разобрать, что там написано про пасту. Возможно, эти линзы ей не подошли.

Стол между ними лежал нейтральной полосой. Руки держались строго по своим краям, как войска по границам после перемирия.

Меню Саня уронил дважды, причём второй раз — поднимая после первого. Заказал он в итоге «то же самое», не уточнив, что именно, и официант унёс эту загадку с собой. Разгадка прибыла через десять минут: два капучино с корицей и сырники со сметаной, отсчитанные от соседнего столика, где ужинали две пенсионерки. Сырники Саня съел с мужеством: планировался-то стейк.

С разговором не клеилось совсем. Одну попытку пошутить Саня предпринял: начал анекдот, на середине сообразил, что финал для первого свидания не годится, испугался собственного голоса и свернул историю туда, где у неё не осталось ни финала, ни смысла.

Ксюша улыбалась так старательно, что у неё устали щёки, и мягко вытягивала беседу вопросами, на которые Саня отвечал «ага» и «не, ну а чё».

А ведь эти двое работали бок о бок. Держали зверей на операциях, ругались из-за графика, мыли полы после потопов, спали вповалку на раскладушках в ночные дежурства. Друг друга они знали наизусть, до жеста, до интонации. Разговаривать «просто так», за столиком, при свечке в стакане, они не умели совершенно: не было случая научиться.

За пару столиков от них сидела дама. Гламурная, ухоженная, с укладкой, и при даме состоял зверь: юркий эфирный хорёк на тонкой шлейке, пристёгнутой к поводку-рулетке. Хорёк изнывал от скуки и обследовал пространство под столиками ровно на длину поводка.

Ближе к десерту дама поднялась.

— Я на минуточку в дамскую комнату, — сообщила она то ли хорьку, то ли залу, накинула петлю рулетки на спинку тяжёлого стула и ушла, цокая каблуками.

Хорёк остался. Скучать в одиночестве он не собирался.

Хрип раздался минуты через три. Из-под столиков, низкий, свистящий, страшный.

Хорёк, разведывая территорию, нырнул под соседние столы, обвёл тонкий тросик рулетки вокруг ножек двух стульев, запутался, дёрнулся и запаниковал. От рывка шлейка съехала с груди на горло и затянулась. Зверёк забился, засипел, и каждый новый рывок затягивал петлю туже. Официант сунулся помочь, хорёк рванулся от него с удвоенной силой, и вокруг мгновенно образовался вакуум: люди повскакивали с мест, кто-то звал хозяйку, кто-то администратора, и все дружно не знали, что делать.

Знал один человек в зале.

Саня нырнул под стол рыбкой, не пожалев ни рубашки, ни приличий: и то и другое перестало для него существовать. Он единственный сообразил главное: тянуть задыхающееся животное нельзя, петля от этого только давит. Вместо этого он опрокинул стул, на котором была защёлкнута рулетка, разом дав тросику слабину, корпусом перекрыл хорьку коридор для рывка и накрыл зверька руками.

Хорёк в слепой панике извернулся и всадил зубы ему в предплечье, насквозь через нарядный рукав. Саня зашипел сквозь зубы, но хватку не ослабил ни на волос: жёстко, бережно зафиксировал извивающееся тельце, прижав его к полу и к себе.

— Держу! — выдохнул он. — Ксюх!

А Ксюша уже была рядом, на коленях, в новом платье на грязном полу кафе. Страха в ней не было ни грамма: голыми пальцами она полезла прямо к оскаленной морде, к клацающим зубам, к затянутому на горле карабину. Не дрогнув и не замедлившись ни на такт.

— Держи здесь, — голос у неё стал ровным и чётким, операционным. — Чуть ниже… вот так. Не дави ему на рёбра, он и так на пределе.

Её руки работали поверх его рук, в четыре руки, как за смотровым столом их клиники. Пальцы нащупали карабин, примерились.

Щёлк.

Петля распустилась. Хорёк судорожно, со всхлипом втянул воздух, ещё раз, ещё, и обмяк в Саниных ладонях, мелко дрожа. Сипение выровнялось в частое, но чистое дыхание.

Именно эту картину и застала вернувшаяся хозяйка: перевёрнутый стул, двое на полу, у парня разодран и набухает красным рукав, а её питомец лежит на руках у девушки в платье и дышит.

— Я же только на минуточку! — воскликнула дама.

Ксюша поднялась с колен, отряхнула платье и выдала ей лекцию. Мягкую по форме, ледяную по содержанию, поставленным голосом старшей ассистентки клиники Покровского: о том, что рулетка, накинутая на стул и оставленная без присмотра, из аксессуара превращается в орудие удушения за две минуты, и что сегодняшние две минуты у её зверя уже почти истекли. Дама слушала, бледнела и прижимала хорька к укладке. На прощание она записала адрес клиники, аккуратно, в заметки телефона, под диктовку.

Рукав Ксюша осмотрела тут же, не отходя от места происшествия: закатала, промокнула салфетками, оценила глубину проколов и вынесла вердикт «жить будешь, но завтра покажешь Михаилу Алексеевичу, и это не обсуждается». Саня разглядывал собственную рану с плохо скрываемой гордостью, как медаль, выданную прямо на поле боя.

А потом эти двое вернулись за свой столик. Чай остыл. Рукав был порван и перетянут салфеткой, платье украсилось пылью пола, которую принесли на подошвах люди за вечер.

Официант, наблюдавший операцию от начала до конца, принёс им чайник свежего чая за счёт заведения и поставил его с уважением, с каким ставят кубок на пьедестал.

И выяснилось, что говорить им теперь легко.

Неловкость не пережила совместной работы. Они просидели до самого закрытия, болтая и смеясь, заказали ещё сырников, уже сознательно, и руки их так и остались сцепленными поверх стола, прямо посреди бывшей нейтральной полосы.

А в клинике тем временем шла подготовка совсем к другому вечеру.

Денисов ушёл по графику, не задав ни единого вопроса про то, зачем мне вечером клиника, такт у этого человека был академической выучки.

Мы заперли входную дверь и погасили лишний свет. В стационаре остались четверо: я, Артур, Пуховик и Искорка в своём аквариуме. Даже Феликса я отправил на дальний пост в приёмную, к его громкому неудовольствию.