Путь Строителя 12 (СИ), стр. 35

История наверняка выдуманная, но суть передает верно, вся хитрость в двух ингредиентах, и оба валяются под ногами. Удивительно скорее то, что здесь никто до этого не додумался, ну или додумался, но держит рецепт при себе и дерет за брусок столичные цены.

Собственно, начал со щелока, так как это в нашем деле чуть ли не ключевой ингредиент. Золу просеял от углей и головешек, ссыпал в котелок, залил горячей водой, размешал и оставил на печурке греться. В золе лиственных деревьев полно поташа, и воду он превращает в щелочь, вот только щелочь эта мягкая, белье постирать сгодится, а рвать жир на части ей не по зубам.

К счастью, исправляется такая мягкость добром, которого у меня на участке целая яма, известковым тестом, и за ним я сбегал сразу, заодно прихватив за трактиром пару куриных перьев. Крепость щелока веками проверяли именно так, бросил перо и смотришь, расползлось в слизь — значит раствор набрал силу, плавает целехоньким — значит работать рано.

Дальше сама хитрость, в моем мире ее звали каустификацией, звучит страшно, а по сути простой обмен. Отстоявшуюся зольную воду слил через тряпицу в чистый горшок, вмешал известкового теста и вернул на огонь. Известь в горячем растворе забирает мягкость на себя и оседает на дно обычным мелом, а в воде остается настоящая едкая щелочь, та разъедает кожу не хуже кипятка, и именно за эту злость мы ее и ценим.

Мелу дал осесть, слил прозрачный слой, и брошенное на пробу перо продержалось недолго, за пару минут разлезлось в кашу. Без извести пришлось бы гонять воду через свежую золу по нескольку раз и выпаривать до посинения, а так вся возня уложилась в одну готовку, и я мысленно поставил первую галочку.

Теперь жир, и тут начинается настоящее волшебство, хотя Основа в нем не участвует вовсе. Нет, разумеется, что каждый этап сопровождается как минимум единичкой Основы, выпущенной в котелок, но и без этого скоро будет настоящая уличная магия.

Любой жир устроен на манер трезубца, одна рукоять и три хвоста жирных кислот. Рукоять называется глицерином, но это неважно, важно другое. Если жир сварить со щелочью, та отрывает хвосты от рукояти и цепляет на себя, и эта сцепка и есть мыло. Молекула с двумя характерами, один конец дружит с водой, второй с жиром и грязью. Намыливаешься, хвосты вцепляются в грязь, головы тянутся к воде, и вся эта компания дружно уплывает вместе с ополаскиванием. Никакого чуда, обычная химия, но попробуй объясни это местным, когда сажа сходит с рук вместе с пеной.

Щелок вернулся в котелок и долго выпаривался, набирая крепость, а дальше я начал подкладывать жир, по кусочку, с размешиванием, и с этого момента от варева уже не отойти. Деревянная лопатка вырезанная тут же из случайного полена часами ходила кругами, масса мутнела и густела, ближе к вечеру начала тянуться следом и провисать лентой, у мыловаров такое состояние зовется клеем. Пахло варево, скажем прямо, на любителя, горячий жир со щелочью в парфюмеры не метил.

Стражники, проходя по стене, косились на мое хозяйство и казенные горшочки, но вопрос, разрешал ли Гундар всё это использовать, так никто и не задал. А если бы задал, я бы сообщил, что Гундар не запрещал, и это чистая правда. Мы с ним на эту тему даже не разговаривали, а запретить то, о чем тебя не спрашивали, не выйдет при всем желании.

На закате пришел черед баронской соли, и ради нее я всю сделку и затевал. Мыло на золе получается мягким, оно мажется и расползается, для стирки сойдет, а барону такое не продашь. Зато если в горячий мыльный клей всыпать соль, происходит занятная вещь, соль выталкивает мыло из раствора, и оно всплывает наверх плотным слоем, ядром, а зольная муть и лишняя щелочь остаются в темной жиже снизу.

В моем мире когда-то давно такое мыло так и звали, ядровое, и ценили его заметно дороже вареного по-простому. Соль я расходовал скупо, горсть за горстью, и когда поверх варева собралась плотная светлая шапка, снял котелок с огня и оставил остывать.

Ядро я потом вычерпал, промыл и сгреб в отдельный горшок, и на дне этого горшка лежал уже вполне сносный продукт. Вышел он сероватым и плотным, мылится исправно, грязь с пальцев снимает вместе с усталостью. Правда, вместе с кожей норовит снять, щелочь в нем всё еще гуляет с избытком, и после пробы ладони пришлось долго полоскать.

Солдатам можно продавать хоть сейчас, шкура у них казенная, а вот для барона и прочих чистоплотных господ придется довести до ума. Лечится это просто, в готовое мыло вмешивается еще немного жира, он связывает остатки щелочи, и брусок становится мягким к коже.

Вопрос только, какого жира… Топленый из оборонных запасов под рукой, но пахнет он салом, и мыло получится с душком казармы. Можно вытопить свежего, можно выпросить у Эдвина чего-нибудь из его хозяйства, у травника наверняка найдется масло поблагороднее, а можно вспомнить, что у меня под боком лежит воск, которому позавидует любая столичная лавка. И вот тут стоит крепко подумать.

Сидел я на внутреннем рельсе, болтал ногами и прикидывал, чего бы дальше такого сделать. Воск жалко до слез, он у меня давно расписан на изоляцию под волосянку, и пускать такой запас на пробную партию попросту расточительно. Эдвин со своими маслами вариант рабочий, но дед за каждую каплю сдерет три услуги вперед, и хорошо если хоть по одной расплачусь до холодов. Остается вытопить свежего, и вот тут мысль наконец щелкнула, ведь в деревне живет человек, который возится с жиром каждый день, причем в таких количествах, что мне и не снилось.

Хлопнул себя по коленям и поднялся.

— Мужики! — окликнул стражников у соседней печурки. — Хозяйство мое не трогать, я мигом!

— Больно надо, — отозвался один и на всякий случай отодвинулся от котелка подальше.

Вот и славно, взаимопонимание достигнуто. Ссыпался с лестницы и побежал к рынку, где ввиду появления армии как минимум мясная лавка работала до последнего клиента, а таковых нынче достаточно много. Те же жаровни берут мясо у Торба, так как бесплатно раздавать мясо для продажи староста запретил. Если хотите заработать на солдатах, будьте добры купить продукты по полной цене и никаких исключений.

К рынку я успел, Торб как раз сворачивал прилавок и не особо церемонясь стаскивал остатки товара в короб. Меня он заметил шагов за двадцать и дальше следил за моим приближением молча.

— Помню про должок! — выпалил я вместо приветствия.

— Какой еще долг? — нахмурился мясник.

— Коптилку тебе обещал, еще до штурма. Как у меня, только побольше.

— Да хрен с ней, с коптилкой. Чего приперся-то?

— Не хрен. Сказал сделаю, значит сделаю, — отрезал я. — А приперся спросить. Ты жир каких-нибудь особых зверей не топил? Мало ли, вдруг завалялось чего. Мне бы почище и поособее.

Торб опустил короб на прилавок и почесал затылок.

— Есть плошка, сам не знаю, зачем вытапливал. С туши медведоеда нашкрябал, попробовал, жарить на нем несъедобно выходит, вот и отложил, — он дернул плечом. — А что, надо?

— Очень надо, ты даже не представляешь насколько! — воскликнул я, — Почем продашь?

— Да так забирай…

— Десять медяков сойдет? — перебил я.

— Ну сойдет, чего уж, — Торб смерил меня взглядом. — Только я сейчас не нуждаюсь, да и жир этот мне без надобности, выкинуть думал.

— Не-не. Перед тем как выкинуть такие штуки, лучше сразу ко мне, — пригрозил я пальцем. — Любые. Хоть жир, хоть копыта.

Плошка отыскалась у него дома, в погребе, и за ней Торб отрядил крутившегося рядом пацаненка, а тот и рад стараться, умчался так, что пятки засверкали. Погреб этот, кстати, вполне может оказаться из тех, где я перед заготовкой наносил руны консервации. А может и не из тех, хозяев я тогда встречал через раз, подвалы мне определяла суровая тетушка из окружения старосты, и чей именно потолок я расписывал под утро, уже и не вспомню.

Пацаненок вернулся с глиняной плошкой, накрытой дощечкой, и я тут же сунул под нее нос. Жир оказался плотным и белым, без единой мясной крошки, и пахло от него не салом, а чем-то травяным и холодным. Понятно теперь, отчего Торб его не выкинул, у мясника на такую чистоту рука не поднимется. Осталась последняя формальность, и вот тут вышла загвоздка, потому как золотые у меня есть, вон, у старосты лежат, а десяти медяков во всех карманах не нашлось ни в каком виде.