Пришелец в СССР 3 (СИ), стр. 15

Несколько человек просочились сквозь это тонкое угольное ушко возможностей, прежде чем аналитики нашли дырку в протоколе, но пока ее ликвидировали, еще несколько сотен человек закончили круг смертей и перерождений с солидной ветеранской пенсией. Тогда ввели последнее ограничение — рейтинг смерти.

Десятибалльная шкала. Каждая смерть штурмовика оценивалась, где один балл самоубийство, десять героическая смерть на поле боя.

Если штурмовик погибал и его смерть была в диапазоне от одного до трех баллов, он проходил воскрешение, его отправляли в штрафной батальон и накладывали большой штраф, в который входила полная оплата расходов на содержание программы «Последний шанс». Срок его контракт увеличивался в пять раз. За штрафником устанавливался строгий контроль. Любая потенциальная возможность самоубийства при таком раскладе исключалась. Штрафник должен был отбыть полный срок своего кабального контракта. Право на ветеранскую пенсию при этом он терял.

Второй уровень от четырех до шести баллов. Штурмовик проходил воскрешение, возвращался в действующую армию, но при этом на него накладывали серьезный штраф и присваивали статус «Подозрительный». Ветеранскую пенсию он сохранял, но с понижающим коэффициентом минус тридцать процентов.

Третий уровень до семь до восьми баллов. Штурмовик проходил воскрешение, возвращался на поле боя без каких-либо изменений в статусе. Право на ветеранскую пенсию он сохранял полностью, как и право на дополнительные выплаты за боевые награды и поощрения от командования.

Высший уровень, девять — десять баллов. Героическая смерть на поле боя. Досрочный выход на ветеранскую пенсию с присвоением повышенного коэффициента выплат плюс пятьдесят процентов, с сохранением дополнительных выплат за боевые награды и поощрения от командования.

Надо ли говорить, что количество самоубийств и неосторожных смертей на поле боя упало до нулевой отметки. Понятно, что большая часть гибели личного состава проходила по третьему уровню. Командование не идиоты, государственные деньги считать умеют. Но иногда смертям присваивался высший уровень. Случалось это редко. Имя такого штурмовика тут же появлялось на Столбе Славы, возле которого проводились особые торжественные построения личного состава на боевой базе.

Я не задумывался раньше, а какой статус присвоили мне во время последней смерти. Ведь я хоть и воскрес, но совершенно не в том месте и не в том теле. Про ветеранскую пенсию от Бресладской империи в Советском Союзе никто слышать не слышал. Можно было на нее и не надеяться. Так что у меня какой-то особый случай, вне всех рейтингов и категорий. Только вот похоже наше высокое командование давно положило черную дыру на весь рейтинг. И какой бы героической смертью ты не умер, повышенный коэффициент и статус Бессмертного героя Бресладской империи можно было и не ждать.

После ловушки Сплетения Майетов, в которой мы оказались и погибли все как один под бомбардировками родных орбитальных станций, я ожидал, что нашим смертям присвоят Высший уровень рейтинга, а значит досрочный выход на ветеранскую пенсию, повышающий коэффициент и все прочие радости жизни. Ведь мы не просто погибли на поле боя, мы вырвали победу из лап инопланетной дряни. Мы уничтожили их командный центр, и как потом выяснилось, благодаря нашему героическому штурму, удалось внести хаос и сумятицу в Сплетение, разорвать их командные цепочки и захватить планету, которая в последствии стала важным наступательным плацдармом на родные миры идрисов. Но все это было потом.

Когда же мы очнулись в реабилитационном центре программы «Последний шанс», первые чувства, что захватили нас, была радость от того, что мы снова все вместе. Но потом появилось горькое разочарование, когда мы узнали, что командование кинуло нас с Высшим рейтингом, отказавшись признать нашу героическую смерть.

— Что за дерьмо? — сказал Тощий.

— На все воля Божья, но это не по-божески, — оценил Батюшка.

Крыса и Лодырь промолчали.

Бубен несколько дней материл высокое начальство самыми крепкими выражениями. Некоторые из них я слышал в первый раз. Нет, по отдельности все слова были мне знакомы, но вот в таком сочетании — в первый раз.

— Дерьможоры, — сказал Таракан и с ним никто не стал спорить.

А я ничего не стал говорить, потому что все итак было очевидно. К тому же меня в этот момент волновало совсем другое. Во время последнего штурма мозгового центра майетов со мной произошло кое-что, что сначала совершенно вылетело из памяти, но потом начало возвращаться. И то что возвращалось, пугало меня, если не сказать — повергало в ужас.

Во время последнего штурма, когда огненная лавина обрушилась на мозговой центр и одновременно на наши головы, когда мир вокруг превратился в филиал ада, я умер не сразу. Это не сразу заняло какие-то доли секунды, но для меня они растянулись во времени, так что я не мог даже сказать, сколько прошло точно минут-часов-дней в моей индивидуальной закапсулированной от внешнего мира вселенной. И в этот страшно короткий и чудовищно длинный отрезок времени у меня произошел личный первый контакт с сознанием пришельца. Чуждого человеческому миропониманию разума.

В реанимационной палате память возвращалась не сразу, да и восстанавливалась она фрагментарно. Короткими отрезками, которые сначала наполняли смутные ощущения, потом чувства от боли до беспредельного счастья, и только потом приходили события, которые словно происходили не со мной, а с кем-то другим, к кому я оказался ментально подключен.

В общем, все это было жуткая дрянь, и я не знал, как от этого избавиться. И главное, как с этим жить. Я попробовал пораспрашивать братьев по оружию и общей беде. Сперва подошел к Батюшке. Он всегда вызывал у меня больше доверия. И не только у меня. С любыми душевными переживаниями и сомнениями мы шли за советом к нему. Если даже и не поможет, то внимательно выслушает. Еще меня интересовало, нет ли у других ребят таких же ощущений. Один ли я пережил этот опыт, или у меня есть братья в этом вопросе.

Батюшка выслушал, что я ему наговорил, и вынес вердикт, что после такого опыта смерти и разочарования от поведения командования, не удивительна подобная реакция. Мои видения, память, смутные ощущения и все прочее это адаптация разума к болезненному опыту.

Ни хрена себе адаптация!

Я попробовал поговорить с остальными товарищами. Но только Кувалда хоть как-то меня выслушал. Остальные были погружены в свои мысли и переживания. Душою они уже примеряли геройский статус и получали документы на ветеранскую пенсию, а тут реальность их мордой о железобетонный плацдарм. И я со своими переживаниями.

Я оставил попытки найти единомышленников, как бессмысленные и сосредоточился на своих воспоминаниях.

Я сначала не понимал, что произошло, но потом постепенно понимание пришло ко мне.

Когда наши устроили массированную бомбардировку мира майетов, при этом отправив в размен весь свой личный боевой состав, находящийся в этот момент на планете, майеты поняли, что жить им осталось не долго и попытались найти выход из этой ситуации, лазейку, кротовую нору, да что угодно, чтобы сохранить память об этом болезненном опыте и передать его своим собратьям.

И этой лазейкой, кротовой норой, выходом из тупика оказался я.

Не знаю, каким образом майеты узнали о программе «Последний шанс». Как они выяснили, что мы не умираем окончательно, а наше сознание переносится в новое тело, восстанавливается после всех пережитых стрессов и адаптируется к новой жизни и службе на благо Бресладской империи. Возможно они знали до того, как заманили нас в свою ловушку. Я также не знаю, почему именно я оказался восприимчив к их воздействию и был готов к контакту. Почему не Батюшка или Худой. Но майеты стали моими наездниками, а меня использовали как бегового скакуна, который перенес их из гибнущего нового мира в спокойную Бресладскую империю.

Удивительно еще и то, что я почти ничего из этого не помнил в новом мире СССР. После последней смерти и переноса на Землю, эта часть моей памяти оказалась в тумане небытия. Возможно она так бы и осталась там, если бы мне не пришлось делить одно тело с Тенью, как когда-то какое-то короткое время между двумя воскрешениями я делили его с представителем расы майетов.