Ломщик, стр. 3
– Пожалуй, и я душ приму… – промурлыкала Тила, распуская шнурки на длинной рубашке до пят, под которую обычно ничего не надевала, когда готовились к свиданию с мужчиной.
Но Энга, словно одичавшая, преградила вход в душевую, разве что клыки не показала.
– Не трогай парня! Он – мой!
– Имей совесть! – возмутилась соседка. – От тебя не убудет. Какие еще за полярным кругом развлечения?
– Отстань! – пробурчала Энга и вздохнула: – Тебе бы только тешить похоть. Что-нибудь слышала про чувства: нежность, ласку, душевную близость? Даже просто посидеть вдвоем, обвившись руками, – уже радость.
– Ты еще скажи «любофффь», – Тила засмеялась в голос. – Умора! Вытащила из сугроба совершенно незнакомого парня. Влюбилась, глядя на его голый зад? Насмотрелась романтических видосов! Неужели жизнь здесь ничему не научила?
– Отвали…
Энге захотелось врезать разок подружке-потаскушке. Но сдержалась. Им еще больше полугода делить барак на двоих – срок у обеих истекает осенью. Глупо драться и вообще ссориться.
Кроме абсолютной несдержанности на передок, Тила – девка неплохая. Ее сгубила… любовь к шоколадным сладостям! Работая контролером на упаковочной линии, обнаружила закуток, который не просматривался камерами, соединенными с Глобой, и крала по одной конфетке в смену. Но недостача даже такой малости в готовой упаковке где-то вызвала реакцию. Всемирный разум прислал дрон, тот незаметно обследовал процесс – от обертки отдельных конфет до сбора их в подарочную коробку, собрал улики и передал судье, экстраполировав, что девушка забирала по конфете все два года работы на контроле. Вышла заметная сумма – тянущая не на штраф, а на вполне реальное ограничение свободы. Судья, рассматривающий десятки подобных правонарушений в день, не удостоил Тилу расспросами и утвердил рекомендованный Глобальным разумом приговор – полтора года легкого режима с частичным отключением чипа.
Обидно то, что сама сладкоежка получала нормальный оклад и вполне могла позволить себе покупать конфеты едва ли не ежедневно. «Хотела обмануть систему, но система оказалась хитрее», – призналась Тила.
Она отстала от Энги и не вмешивалась, когда та обернула лысого широким банным полотенцем, сверху – покрывалом как накидкой и повела в кухоньку, закрыв плотно дверь.
– Как тебя зовут? – спросила незнакомца, усадив его на стул.
– Макс. Полное имя – Максим, – проговорил парень. – Отчество – Юрьевич.
– Никого не знаю с таким именем… – удивилась девушка. – Не важно. Я – Энга, моя соседка – Тила. Есть хочешь? Я как на смене пообедала, больше ничего не ела.
– Хочу…
«Какой „многословный“! Словно легендарный древний оратор Цевроний», – подумала Энга и быстро кинула полуфабрикаты в электронную печь. Питались здесь блюдами из оленины, в средней полосе жуть какими дорогими, но в Заполярье ливер и обрезь мяса оленей шли в пищу даже осужденным, что было дешевле, чем доставлять продукты с Большой Земли. Конечно, кое-что возили – крупы, жиры, зелень, специи. Мясом и рыбой городок снабжал себя сам. По весне к берегу подойдет невероятное количество рыбы, часть ее отловят и заморозят на весь год. На Кетском полуострове сметана, мороженое, обыкновенные фрукты считаются деликатесом, зато филе красной рыбы, стоящее 135 голдеров за порцию в ресторане столицы, доступно, как снег зимой.
– Что будешь есть? Мясо, рыба?
– Как в самолете: курица или рыба?
Он первый раз произнес длинную фразу, и в ней обнаружилось сразу два непонятных слова.
– Слушай, Макс, – фыркнула Энга. – Ты в голове ничего не отморозил? Я не знаю таких слов: «самолет», «курица». И говоришь странно, будто издалека приехал.
– Я из Петрозаводска. Куда я попал?
– Петро… чего?
– Город такой. Карелия. Север России. Разве это не Россия?
– Наверно, твоя Россия – какая-то деревенька, – Энга хмыкнула. – Не слыхала о такой. Мы в Рутении, самой большой по площади стране на свете. Северо-западная оконечность, Кетский полуостров. Городок Тремиха для осужденных. Вспоминай! Тебя за что посадили?
– Меня никто и ни за что не сажал.
– Святой Болтуарий! Каждый второй заключенный клянется: посадили ни за что. Или за дело, но дали несправедливо много. Но чтоб не сажали… Включи чип и спроси приговор. Это не отключают даже опасным, чтобы помнили, за что сидят. Ну? Сколько лет впаяли?
– Девушка… – Макс вздохнул. – Я не знаю, что вы имеете в виду под словом «чип», я совершенно голый, без карманов, на мне только ваши полотенце и покрывало. И нет никакого чипа.
– Тила не слышит.
– Что?
– Почему ты говоришь «вы»? «Вы имеете», «ваше полотенце». Тила в комнате, я одна на кухне. Или тебе кто-то мерещится? А по поводу чипа – неужели забыл? Пощупай затылок, шрам у всех остается.
Он молча повернул лысую голову, и Энга с легким ужасом увидела: кожа там девственно-целая. Охнула от неожиданности: такого просто не может быть! Ему не вживляли чип?! Но как же он жил все эти годы?
Чисто машинально протянула ему контейнер с разогретой рыбой. Есть, наверно, можно научиться и без вживленного в голову чипа.
Девушка, представившаяся Энгой, была странной. Встретилась бы зимой в Петрозаводске – наверняка привлекла бы взгляд Макса. Симпатичная, ладная, но в целом не особо выделяющаяся. В зимней шубке мехом внутрь и в чунях, меховая шапка на голове. Сняла верхнюю одежду и осталась в теплой рубахе, заправленной в штаны. Светловолосая, с недлинной причёской, курносая, синеглазая, примерно его возраста – двадцать с небольшим на вид, аккуратного росточка. А как открыла рот да начала трепаться со второй обитательницей их домика, Макс почувствовал, что словно за границу попал. Язык вроде русский, но ударения совсем непривычные и произношение другое, более звонкое.
Пока парень уминал разогретую ею рыбу, Энга молчала, снова приняв вид обычной россиянки славянского происхождения.
Что интересно, так это не «деревня» Россия, а Рутения. Слово знакомое. О, вспомнил: немцы, когда оккупировали Беларусь, называли ее «Округ Белорутения». Рутения – Россия? Кетский полуостров – Кольский? Вот бы карту посмотреть…
Но особенно впечатлило про чип и острое сочувствие, что у Макса его не оказалось. Словно здесь, на Кольском (Кетском) полуострове сбылись опасения сторонников одной из самых жутких теорий заговора: людей чипируют и управляют ими как марионетками. Ставят эксперимент, не выпуская за пределы этого городка, влияют ментально…
Это все объясняло, кроме одного: как он оказался в сугробе.
Последнее, что Макс запомнил – резкая расфокусировка магнитной ловушки, удерживавшей плазму, грохот, нестерпимый жар… Чернота, холод, затем свет, снег и снова холод. Инстинктивно он бежал, чтобы согреться, пока не выбился из сил. Угодил в сугроб и выбраться уже не смог. Вьюгой замело по плечи. Замерзал, пока Энга едва не споткнулась о его голову… Под горячими струями воды Макс согрелся и сейчас чувствовал себя неплохо. И на кухоньке было удивительно уютно, особенно по сравнению с сугробом. Какие-то четыре-пять квадратов, как в квартирах-хрущевках, маленький холодильник, плитка, раковина с краном, шкафчик для посуды и продуктов. Стола едва хватает на двоих.
Он вдруг подумал: тепло, создающее моральный комфорт, исходит от сидящей напротив полярницы, понятия не имеющей, что такое Россия. Да любой олень в тундре знает это слово! Он закончил есть и придвинул ей пустой контейнер.
– Спасибо. Вкусно. Чем могу отблагодарить?
В ее сине-голубых глазах мелькнула смешинка.
– А что у тебя есть? Если бы вытащила тебя из сугроба Тила, то предложила бы рассчитаться натурой. А я так быстро не люблю.
– Прочитать тебе стишок, как ребенок Деду Морозу?
Веселье в ее глазах угасло.
– Опять непонятно. Мороз, он – чей дед?
– Мифологический персонаж, – пояснил Макс. М-да… – Энга! Мы, похоже, выросли в очень разной среде. Понятия не имею, кто такой Святой Болтуарий и зачем людям вживляют чипы. Как и ты – про самолет, курицу и Деда Мороза.