"Фантастика 2026-147". Компиляция. Книги 1-35 (СИ), стр. 1712

Отвлекшись, почти пропустил мимо ушей рассуждение тети Кати о том, что работа милиционера опасная и, не ровен час, меня могут и насмерть зарезать, а дети, если таковые будут, останутся сиротинушками. Так что надо быть трижды дурой, чтобы за милиционера замуж выйти.

Ну вот, гора с плеч. А я, признаться, уже немного испугался. Вот, возьмет да и приведет племянницу со мной знакомить. И что мне с ней делать?

Мозги у меня (или мое сознание?) не того парня, которому двадцать один год, а человека, которому далеко за шестьдесят. И как я стану общаться с девушкой, которой семнадцать? Так она же мне во внучки годится! Понимаю, мне по паспорту нынче двадцать один, никакой педофилии здесь нет, но все равно… Да и не тянет меня ни на танцы, ни в кино. О чем мы с малолеткой разговаривать станем? Так что, пусть все течет своим чередом. Два года — не так уж и долго. А бабочки — пусть они летают.

Поулыбавшись тете Кате, отправился на службу. Этак, начну дальше болтать, то и на службу опоздать можно. А я только-только стал привыкать к такому понятию, как рабочее время, служебная дисциплина. На пенсии-то, сами понимаете, человек расслабляется. Встаешь, когда проснешься, а спать ложишься, когда заблагорассудится.

На оперативке сегодня красота. Криминальная обстановка в норме, за сутки случилось одно-единственное происшествие, да и то не у нас. Поручения, полученные у секретаря, ничего сверхсложного или суперпротивного не обещали. Рутина, с которой можно справиться и на участке, не сбивая каблуки об асфальт.

Попытался в нашей каморке, которая именуется «комнатой участковых» пописать рапорта в учётные дела, подшить кое-что, а то половина бумаг держится на скрепках. Того и гляди потеряешь. Только сегодня там не протолкнуться. За каждым столом по два участковых и по два посетителя, точнее посетительницы. И как в такой обстановке объяснения о наболевшем, а иногда и о сокровенном писать? Но бедные женщины терпеливо излагают участковым свои беды, попутно прислушиваясь к разговорам за соседним столом, чтобы потом сравнить, чьи несчастья несчастней. В таких условиях не поработаешь. Я потолкался по другим кабинетам, но вакантных столов нигде не нашлось. Пойду лучше в опорный. Бумаги там напишу, а подошью потом.

Только расположился, как Александр Яковлевич грохнул мне в стенку кулаком, что в нашем коде сигналов означало: возьми трубку спаренного телефона. Я взял, дождался щелчка, означавшего, что председатель положил свою трубку и произнёс:

— Воронцов слушает.

— Воронцов, это хорошо, что ты слушаешь, это хорошо, что я тебя застал, Воронцов. Это оч-чень хорошо, Воронцов.

Федя Краснюк — дежурный по отделению всё никак не мог успокоиться и теребил мою фамилию и так, и этак. От радости, видимо. А то, что для дежурного большая радость, для участкового, сразу понятно — почти гарантированные хлопоты. Ну, теперь, однако, деться некуда, раз трубку взял. Давно сказано: хочешь жить спокойно — держись подальше от начальства и телефона. А Краснюк, наконец, преодолел барьер невнятности:

— Вот какое дело Воронцов. Звоночек тут поступил про то, что на Западной в какой-то хибаре трупешник имеется. А это ведь твой участок? Так ты слетай быстренько, одна нога здесь, другая… — тоже здесь. — дежурный заржал, довольный своим остроумием. — Глянь, что к чему, и быстренько отзвонись: сам справишься или опергруппу собирать.

— А кто звонил-то?

— Так он тебе и представится, — хохотнул Федя. — Скажи спасибо, что вообще позвонил, а то был бы тебе подарок. Придешь — а трупешник уже течет. Ты потом форму от запаха замучаешься отстирывать. Так что, ты давай, ноги в руки, все проверь. Давай.

Вообще-то, если подходить к случившемуся событию строго официально, то дежурный нарушил сегодня правила, установленные нормативными документами, потому что в случае поступления в дежурную часть информации об обнаружении трупа, ответственный дежурный обязан немедленно отправить по адресуоперативно-следственную группу.

Все правильно, но имеются обстоятельства. Если на каждое анонимное сообщение отправлять полноценную группу, то вся работа рухнет. Анонимный звонок — еще не стопроцентное доказательство. Может быть и дурацкая шутка, может быть и ошибка. Инспектор уголовного розыска, участковый инспектор, допустим, на месте, а как быть со следователем прокуратуры, с экспертом-криминалистом и судебно-медицинским экспертом? Они-то в своих кабинетах не сидят, находятся дома. Не часто в те годы обнаруживались трупы, поэтому и нужды в постоянных дежурствах не было.

А если собирать группу, а это время, а вызов ложный, то что тогда? Вон, был случай, когда группа приехала на труп, а труп оказался вполне живым, хотя и упившимся мужиком. И этот «труп» пришлось не в медицинский вытрезвитель отправлять, а в больницу, промывание желудка делать. Конечно, благое дело совершили, жизнь спасли, но опергруппы существуют не для оказания помощи пьяницам. А машина в дежурной части всего одна, а если в это время произойдет что-то иное, более опасное?

Так что, в порядке вещей было отправить по адресу «разведчика», а уж тот потом доложит — что и как. А пока оперативно-следственная группа собирается в путь, участковый и место происшествия посторожит, что-нибудь еще выяснит.

Всё ещё пребывая в расслабленном состоянии, я спросил Краснюка:

— Ладно, улица Западная, а дом-то какой?

Было слышно, как дежурный шуршит какими-то бумагами и тихонько матерится себе под нос. Наконец, он нашёл нужную бумажку.

— Двадцать восемь.

И вот тут прошлое наотмашь залепило мне по физиономии, да так, что не только щёки запунцовели, но, кажется, и душа покраснела.

Западная двадцать восемь. Старая хибарка, похожая на деревенскую баньку, вросшую в землю. Одно маленькое окошечко, расхлябанная дверь. И внутри расположение, как в бане. Не сени, а тесный предбанник. Прямо посередине печь, стол и лавки, где и сама хозяйка спит и где сидят ее собутыльники. Может когда-то это баня и была, а то и полуземлянка, уцелевшая со времен польского нашествия.

В этой хибарке и жила моя поднадзорная Римма Коркина, сорока шести лет, особо опасная рецидивистка.

Первый раз села в тюрьму как раз в год моего рождения — в одна тысяча пятьдесят пятом году. А после первой отсидки и понеслось. Всего у дамы шесть «ходок», что не у всякого мужика-рецидивиста.

Коркина, ввиду того, что признана судом особой и опасной, «поднадзорница», что означает, что она обязана являться на регистрацию в отделение милиции трижды в месяц, находиться дома с двадцати ноль-ноль и до семи утра. А еще она обязана работать, ну и там ещё несколько ограничений по мелочи.

Как водится, работать старой уголовнице «западло», но и деваться некуда, поэтому устроилась уборщицей в ближайший магазин, где по утрам намывала полы. Директорша магазина, да и продавщицы, восторга от присутствия такой работницы не испытывали, но им тоже деваться некуда — милиция попросила, а отказывать, вроде бы, повода нет. Надеялись, что Коркина начнет прогуливать, тогда можно и уволить, но та пока службу несла исправно. Правильно, обратно в тюрьму никому не хочется.

Ходили слухи, что Коркина и краденым приторговывает, и кроме водки травку употребляет, но слухи, как известно, к делу не пришьешь. А сама Римма — волчица стреляная, жизнью битая. Даже такой неказистый дом лучше, нежели тюремная камера. И собутыльники, тоже имеющие опыт отсидок, приходили не раньше семи утра, а после двадцати часов их словно ветром сдувало. В восемь вечера и я мог с проверкой нагрянуть, и дружинники заглянуть по моей просьбе. От дружинников-то гостям ничего плохого не светило, но они ведь могли и сообщить в отделение. Так что всё равно собутыльникам и друзьям сердца приходилось сматываться во избежание, так сказать.

А днем, в установленное время, пить не запрещено. А коли работает человек — так тут и придраться не к чему.

А убийство Коркиной я помню. Только вот мне почему-то думалось, что было оно ближе к осени, в конце августа. Эх, сюда бы мои архивные записи за все годы службы, вот тогда бы я был кум королю и многие вещи знал наперед во всех деталях, а не так, как их сохранила коварная изменщица — память.