Мастер Рун. Книга 11 (СИ), стр. 36

Местные же охотники были замотивированы гораздо больше, и, кроме того, помимо природной силы и опыта охоты, развитые ловкость и сила давали преимущество. Это был ещё один факт в копилочку того, почему они учились гораздо быстрее.

Показательное ломание очередного железного дерева произвело на десяток из Красного Мха настоящий фурор. И даже озвучивать не пришлось происходящее, потому что уже на третий день вся группа перемешалась и все общались друг с другом. Это выступление как раз и послужило тем толчком, который я ждал.

Вечером после тренировки, один из людей Клыка, молодой парень, худой и жилистый, подошел сначала к Рену. Я увидел это, потому что привык наблюдать за всеми на поляне. Парень что-то спросил, Рен ответил, показал на свое предплечье, где под кожей выступал мой рунный знак. Парень потрогал пальцем, чуть ли не понюхал, дернул руку и ушел к своим. Его звали Сучок, я узнал это позже, а к вечеру он пришел уже ко мне.

— Мастер, — сказал он, и при этом замялся, видимо, не зная, как продолжить. Потом собрался с мыслями, всё же раз решился, что нужно доделать до конца, и продолжил. — Я хочу получить клеймо.

— Нет.

Своим отказом я вообще сильно смутил парня.

— Почему, мастер?

— Потому что ты пришел ко мне, а не к Клыку. Ты его человек, Сучок. Он отпустил тебя сюда добровольцем, и он доверяет тебе. Если ты хочешь мою татуировку, сначала скажи ему. Если он разрешит, то приходи. Я всегда рад видеть тебя в составе отряда.

Этой же ночью пятеро человек ушли, чтобы вернуться под самое утро. И при этом у них в руках был кусок коры, на котором углем было выведено одно слово. Почерк был максимально корявый, буквы прыгали, но слово дающее разрешение я всё же прочёл. И чуть ниже знак, три вертикальных линии, перечеркнутых волнистой линией. Как сказал Рен, это как раз разрешение от Клыка. Странные у них тут, конечно, подписи, но да ладно.

Правда, из всей пятёрки только Сучок согласился поставить татуировку сегодня. Я набил ему клеймо в мастерской Горбуна при закрытых дверях. Татуировки легла чисто и Сучок, надо отдать ему должное, не дёрнулся ни разу, только зубы сжал, когда было больно.

— Хочешь сказать, он разрешил всем?

— Ну, он сначала поматерился немного. Вообще, Клык хороший. А затем отмахнулся и сказал, что мы можем делать всё на своё усмотрение, и что мастер его переиграл.

— Значит остальные будут ждать что ты им скажешь? — удовлетворённо ответил я и улыбнулся.

Да, Клык тоже всё понял. Разве устоят молодые парни перед силой, которая завязана на своих, что скажет им их гордость, когда они видят такую силу общего отряда, а сами остаются при этом слабаками.

Торопить события я, конечно, не собирался. Клык дал мне сначала одного, и этот один стоит больше, чем десять, взятых силой, потому что за этим стояло самоличное решение, а не приказ вышестоящего начальства.

Остальные придут сами. В том, что они придут, я был уверен на сто процентов.

А параллельно шла работа, ради которой я, собственно, и стянул всех сюда. Горбун гнал доски в три смены. Пилы, восстановленные мной до практически заводского состояния, визжали от рассвета и до заката, вгрызаясь в стволы железного дерева с такой яростью, будто мстили за десятилетия вынужденной слабости и не способности выдавать всю свою мощь.

Только по моей просьбе, толщина досок была увеличена, до размера в ладонь. Люди менялись каждые четыре часа, и даже так, к концу смены у них от усталости тряслись руки. Практик ты, не практик, железное дерево не зря носило своё название. Плотность его древесины была чудовищной, а волокна переплетались так, что обычный топор порой отскакивал, оставляя на стволе лишь белёсую царапину.

И только рунные пилы брали его, и то медленно, с натугой. Зато результат того стоил, хотя работа и была очень тяжелой, ведь, помимо того, чтобы просто пилить, нужно было иметь идеальный глазомер, что мог дать только опыт, поэтому привлечь других было невозможно.

Доска из железного дерева, просушенная на воздухе хотя бы сутки, по прочности не уступала железу, а по восприимчивости к этеру превосходила, как по мне, и её, да и любой другой материал, с которым я работал до Ямы. Волокна древесины, пропитанные диким этером, выросшие на руинах древнего города, были готовым проводником, ждущим только рунного контура, чтобы его оживить.

Сушку я устроил отдельно, построить здесь ветродуйки, и обеспечить их работой, было делом одного дня, и постепенно запас начал появляться. У меня, совместно с отрядом наконец появились идеи как правильно и хорошо изготовить доспех. Для мозгового штурма я привлёк всех, до детей и женщин. Доспехов здесь не носили, и я прекрасно понимал почему, но сейчас они были нужны, и на мнение других мне было плевать, пусть потеют корячатся, но не гибнут просто так.

Вскоре всю деревню, до последнего человека я занял работой, пока охотники снабжали деревню едой, а все другие направления, кроме особо важных были отложены на несколько недель.

Получившиеся толстые плахи, каждая размером в мою ладонь, нужно было распустить вдоль. Тоже работа ювелирная. Ручная пила должна была пройти сквозь перекрученные волокна, разделяя монолит на узкие рейки. Каждая такая полоса затем бережно резалась поперек на мелкие пластины где-то десять сантиметров в длину.

Эти заготовки мы в итоге назвали чешуей. Потом эти чешуйки дополнительно просушивали на жаровнях, чтобы дерево сбросило лишнюю влагу и перестало дышать. И только после этого заготовки попадали ко мне.

А уже я придумывал способы, как с ними работать и как их направлять на разные направления. Что-то должно уйти на нагрудные пластины, что-то на наплечники, набедренники и, конечно же, на наручи.

Отверстия под крепления прожигались раскаленными штырями, которые нагревались с помощью этера. Горбун сначала ругался, требовал сверлить по старинке, но быстро заткнулся, когда увидел результат. Обожженный край не пускал трещину дальше по волокну, а сама пластина после прожига как будто становилась крепче. Дерево спекалось вокруг отверстия и темнело.

После того как пластины были распределены по собственному назначению, начиналась другая рутинная работа. Каждую дощечку шлифовали вручную, сначала грубым камнем, потом кожей с песком, пока края не становились гладкими настолько, без заноз, чтобы не цепляться за одежду и не резать ремни. Работа была медленная, тупая и очень-очень долгая, но иначе было нельзя.

После этого уже не на рисунке, мы собрали первый прототип, подбирая и перебирая его несколько раз, пока всё не получилось правильно. Собирали его на ремнях из шкур болотной ящерицы. Это был самый подходящий материал, которую можно было найти здесь. При этом пластины накладывались друг на друга внахлёст, как черепица.

Верхняя прикрывала нижнюю на треть, чтобы дальний край не приходился в стык. В качестве примерки первый комплект я приказал надеть Дубу. И доделывали уже буквально на живую. Проверяя, где и как лучше убрать, удлинить, укоротить или, наоборот, добавить дополнительно, чтобы можно было двигаться.

Сам доспех получался тяжеловат, но вполне удобен, с тяжестью у меня уже были идеи, как можно поработать. Я решил выложиться по максимуму и попробовать нарисовать руну облегчения, сделать так, чтобы реальный вес доспеха уменьшился как минимум раз в пять. Тем более, на собственных доспехах сделано было что-то подобное, только более сложное.

Моя задача была максимально упростить производство и при этом ускорить его.

Итогом же стало то, что один комплект доспехов, состоящий из нагрудника, наплечников, набедренников и наручей, состоял из ста двенадцати пластин. Каждую нужно было разместить, нарезать по форме, отшлифовать и прочее, а затем нанести рунный контур краской, дать просохнуть и уже потом вплавить руны в древесину, пропуская через них этер накопителя.

Последний этап, начинающийся с рун, был самым долгим. Краска, та самая толчёная смесь из кристаллов и древесной смолы, что служила проводником, направляющим этер в нужное русло, без вплавления рун всё же оставалась просто рисунком.