Ювелиръ. 1812. Война (СИ), стр. 5

— Я по-дружески. Корова — животное полезное, спору нет, но седло на ней смотрится не очень. Встань ровно.

Я вытянулся.

— Так?

— Расслабь плечи. Подбородок выше. Живот не выпячивай, он пока присягу не принимал. И дыши ровнее.

— Я и дышу.

— Ты пыхтишь, как твой движитель с «Авроры» на испытаниях. Того и гляди в обморок рухнешь.

Он двумя скупыми движениями одернул на мне ремень.

— Держи его здесь. Спустишь ниже — станешь похож на лавочника с тесаком. Задерешь выше — дышать перестанешь. И не подтягивай так. Ты саблю тащишь так, будто она пуд весит.

— Я ее чую каждым шагом.

— Потому что воюешь с ней. И оторви, наконец, ладонь от эфеса. Хватаешься за него после каждого слова. Еще и трость успеваешь держать.

Я послушно опустил руку.

— Так сойдет?

— Во всяком случае, исчезло ощущение, что ты сейчас зарубишь собственный воротник.

От коновязи донеслось сдавленное фырканье. Толстой лишь скосил глаза, и казак немедленно набросился на подпругу с таким остервенением, словно от ее натяжения зависел исход войны.

— И шею чесать перестань, — продолжил экзекуцию Федор Иванович. — Саднит?

— Не то слово.

— У всех саднит. Разница в том, что один стискивает зубы, а другой каждые пять минут устраивает показательные выступления перед подчиненными. Твои орлы и так сегодня надорвали животы, не подкидывай им бесплатных развлечений.

— То есть, страдать молча?

— Вот, понял наконец-то. Это главый навык офицера.

Он бесцеремонно выдернул из-за моего пояса перчатки и всучил их мне в левую руку.

— Так не носят. Снял — держи спокойно. Слушаешь доклад — руки по швам. Отвечаешь поворачиваясь всем корпусом. А ты у навеса так крутанулся…

Он махнул рукой разочарованно. Да, не быть ювелиру солдатом, благо и не планировал. Но идейку мою надо воплотить в жизнь обязательно, Я непроизвольно улыбнулся. Ага, Карфаген, должен быть разрушен.

— Федор Иванович, — я оперся на трость, — из меня строевой офицер — как из пушки балалайка.

— А я из тебя парадного гвардейца и не строгаю. Мне нужно, чтобы ты рядом с Отрядом смотрелся человеком на своем месте. Остальное оставь столичным франтам.

— То есть, главное не путаться в собственных ремнях?

— Для первого дня — выдающийся результат. Дальше нарастим. Воротник не трогать. Ремень руками не искать. Докладчика не перебивать. И рядом со мной держись уверенно, а не прячься за спину.

— Я не прячусь.

— К «Авроре» ты прешь как вол, а к людям в сукне подходишь боком.

Я с тоской покосился на злосчастный рукав. Сдержался. Толстой удовлетворенно кивнул.

Совсем скоро людям станет плевать, как я держу перчатки. Им придется решать, можно ли тащить ко мне раненых. И если они увидят растерянного гражданского, воюющего с собственным рукавом — мы потеряем драгоценное время.

Я расправил плечи, как он учил, отодвинул руку от воротника. Чуда не произошло. Дико хотелось сорвать все это и влезть в родную одёжу. Зато во взгляде Толстого появилось одобрение.

— Вот, — резюмировал он. — На людях показываться можно.

— Премного благодарен.

— Для дебюта сойдет, постарайся не испортить впечатление.

Двинулись к навесам. Я героически терпел зуд в шее. Толстой это видел и довольно ухмылялся. Строевика из меня не выйдет, это к гадалке не ходи.

Вечером, закрывшись в палатке, я мрачно пытался привести себя в нормальный вид.

Снаружи раздался резкий окрик часового. Полог откинулся, и внутрь шагнул Фигнер.

— Люди Якунчикова прибыли, — бросил он с порога.

Я встал нехотя.

— Сколько?

— Двадцать семь сабель плюс старший. Две подводы. Просят выделить место возле наших позиций.

— Отлично, — кивнул я, опираясь на трость. — Варвара предупреждала об их подходе.

Фигнер промолчал.

— Где они сейчас? — спросил я.

— У внешнего караула.

— Почему там? — не понял я.

— Я приказал задержать.

Что-то Александр Самойлович темнит. Ему не нравились эти гости. И вопрос только один: какого лешего он там высмотрел, еще и не впустил внутрь, хотя был предупрежден мной об их приходе заблаговременно?

Глава 3

— Идем, — бросил Толстой.

Выбравшись наружу следом за ним и Фигнером, я потянулся к портупее. Дневные придирки Федора Ивановича к моей выправке не прошли даром, едва коснувшись ремня, я тут же одернул руку и расправил плечи. Забавная ситуация.

Фигнер вышагивал в полном безмолвии. И все же странно, о людях Якунчикова штаб знал заранее. Тем не менее Александр Самойлович тормознул их на подступах словно бродяг.

— Что ты там углядел? — вполголоса поинтересовался я.

— Увидите, — вздохнул Фигнер.

На языке вертелась едкая шутка, но с другой стороны, Фигнер никогда от скуки не цеплялся. Уж если его напрягло что-то, то это неспроста.

За спинами наших казаков, ближе к тракту, маячили прибывшие. Порода угадывалась с первого взгляда — тертые жизнью бойцы. Держались они кучно, сохраняя при этом дистанцию. Пара подвод стояла в готовности сорваться с места по первому окрику, верховые грамотно сместились на фланг. Пешие находились в спокойном ожидании, оттягивая плечи тяжелыми подсумками на широких ремнях. Короткоствольные ружья, несколько длинных стволов, часть арсенала аккуратно упакована в чехлы.

Уставшие с дороги мужики обычно стреляют глазами по лагерю, высматривают кухню, клянчат воду, тянут шеи к навесам, а эти стояли истуканами в ожидании командира.

Остановившись перед строем, Толстой гаркнул:

— Старший кто?

Из толпы шагнул парнишка. Вместо кряжистого приказчика пред нами предстал юнец. Осунувшийся, затянутый в простой темный кафтан с широким кушаком. Смуглые, совсем мальчишеские щеки и подбородок контрастировали с «нахмуренными» бровями, из-за которых парень выглядел угрюмым.

Сдернув шапку, он произнес:

— Старший я, ваше благородие.

Низкий и певучий баритон с легкой московской ленцой не вязался с пацанским лицом. Я даже перестал рассматривать его экипировку. В его тоне отсутствовала угодливость, уж слишком уверенным он выглядел. А еще, каким-то знакомым, будто я его уже видел.

Бок о бок с ним топтался жилистый сероусый мужичок в перепачканных грязью сапогах и заношенном армяке — классический дядька-пестун. Его имя, кажется, было Антипка, все время был возле купца Якунчикова. Руки покоятся у пояса, цепкий взгляд осматривает начальство. Толстому досталась доля уважения, Фигнеру — недоверие, а меня дед обдал любопытством. При этом старик грамотно перекрывал траекторию, готовясь в любую секунду заслонить своего молодого хозяина.

— Имя? — потребовал Толстой.

— Лукьян Лукьянович Якунчиков.

Кто? Может оговорка. Купец носил точно такое же имя. У него, конечно, имелся наследник-тезка, вот только тот сгинул во время турецкой кампании, о чем мы с Фигнером прекрасно знали.

Толстой переглянулся с Фигнером.

— Повтори.

Парень еще больше нахмурился.

— Лукьян Лукьянович Якунчиков. Сын Лукьяна Лукьяновича. Из Москвы. От отца.

Антипка тут же влез поперед батьки:

— Он самый, ваше благородие. Барчук наш.

Наткнувшись на прищур Толстого, мужичок осекся.

— Спрошу — ответишь.

Юноша безэмоциональным голосом пояснил:

— Антипка при мне с младенчества. Привычка говорить за меня у него в крови.

— При Отряде выбьем эту дурь, коли потребуется, — отрезал Толстой. — Людей сколько?

— Двадцать семь, исключая меня. Шесть верховых. Две подводы.

— Что везете?

— Оружие, сухари, свинец, холст, обувь. Полная опись в письме отца к Григорию Пантелеевичу.

— Бумаги.

В ответ на протянутую руку барчука Антипка извлек кожаный тубус и вложил в хозяйскую ладонь. Субординация соблюдалась, посланник передал документ Федору Ивановичу. Александр Самойлович этот мелкий штрих однозначно засек.