Ювелиръ. 1812. Война (СИ), стр. 46

— А маршал-то чего? — подал голос кто-то молодой.

— Да валяется у лекаря, — басовито отозвался сосед. — Саламандра его за шкирку взял, как слепого котенка.

Раздался хриплый смех. Я вполне мог выйти на свет и обломать им кайф. Рассказать про гнилой настил, про соскользнувшего в воду Удино, про вынырнувших из мглы казаков, про истекающего кровью Пахомова и Фигнера, уводящего погоню по ложному следу.

Но я остался стоять в тени.

Настоящая беда заключалась в другом: сегодня они поржут у костра, завтра кто-то повторит эти бредни с умным видом, а послезавтра какой-нибудь штабной гений всерьез уверует в Саламандру-чудотворца.

За моим дурацким прозвищем стояли живые люди, которых в этой легенде просто стерли.

Толстой нашел меня возле ящиков с уцелевшим железом. Сидя на перевернутом ведре, я тупо наблюдал, как Иван маниакально сортирует детали на куске сухой ткани.

— Григорий Пантелеевич, — раздался за спиной голос Толстого. — Пожалуйте писать рапорт. Еще один.

Я поднялся. Витенберг свой уже получил, видать возникли вопросы у вышестоящего начальства. Первый раз сталкиваюсь с тем, что надо писать второй рапорт, более подробный.

— Что, прямо сейчас?

— Пока костровые сказки не перекочевали в официальные бумаги.

Я поплелся за ним к соседнему навесу.

На походном столе уже дожидались чистые листы. Рядом аккуратной стопкой лежали списки моего Отряда, казачьей сотни и черновик протокола опознания Удино.

Толстой опустился на складной стул напротив.

— Место действия, состав, потери.

— Судьба Фигнера и Пахомова неизвестна.

— Неизвестна. Так и пиши.

Я пододвинул лист. Вводная часть далась легко: дата, координаты, карета, бумаги, раненый пленный, сдача британцу. Но на слове «перехват» рука дрогнула. Перед глазами встала костровая байка про одинокого героя на дороге.

Вывел набело: «Перехват выполнен силами Отряда по заранее подготовленному плану, основанном на наблюдении за врагом».

Толстой, заглянув через плечо, поморщился:

— Пиши кто конкретно?

Зачеркнув фразу, я начал дробить общую победу на куски. Фигнер — засек движение, взял бумаги, увел преследователей. Пахомов — расставил стрелков, прикрывал отход у амбара, сковал лягушатников. Иван — демонтаж баллонов, уничтожение «Авроры», эвакуация ключевых узлов. Мои стрелки — штурм кареты, транспортировка раненого, прикрытие на гати. Донцы — встреча, опознание, огневой заслон на правом фланге.

Там, где я не помнил фамилий, оставалось пустое место. Граф ставил на полях аккуратную птичку: «Уточним».

На Мишке я запнулся. Для костра и пацанов у телеги он так и останется Мишкой, весело скалившимся над мудреным названием «Авроры». В документе требовался официоз. Отыскав в штабном списке «Михаил, стрелок», я скрипя зубами и вывел: «стрелок Михаил, погиб у кареты; тело оставлено на месте боя вследствие преследования противника».

Перечитав написанное, я едва не сломал ручку. Выхолощенная аккуратность этих слов бесила. Наш парень гниет в сырой траве, а я подбираю формулировки, чтобы штабным крысам было комфортно это читать. В прошлой жизни я крыл матом заказчиков, требовавших «добавить души» в стандартную гравировку на портсигаре. В 1812-м действовало обратное правило: любые эмоции превращались в дешевое вранье, надо вычистить всё человеческое.

Толстой, тонко уловив мою заминку, пододвинул чистый лист.

— Когда вытащим тело, дополним рапорт.

Слово «когда» радовало, я зацепился за него и продолжил писать.

Хуже всего давались незавершенные линии.

Фигнер: «после отвода преследования сведений к часу составления нет».

Пахомов: «оставался в арьергарде; дальнейшее неизвестно».

Я пялился на эти строчки. У мертвого хотя бы есть финал, точка в конце пути. Здесь же зияла пустота.

— Работай, Григорий Пантелеевич, — мягко подтолкнул граф.

Мы сработались почти без слов. Граф указывал пальцем на лишнее, я вымарывал и сокращал. «Умелое отвлечение» превратилось просто в «отвлечение». «Тяжелейшее движение через болото» усохло до «отхода через заболоченную полосу». Костровая сказка теряла романтический жир.

Постепенно я втянулся в монотонный ритм. Привычное состояние. В своей старой ювелирной мастерской я точно так же орудовал надфилем, снимал фаску, убирал заусенцы, выверял линию, пока металл не начинал звучать. С рапортом выходило один в один. Срезать жир и пафос. Оставить голый костяк: имя, место, действие, впечатать моих людей в историю этого дня.

Когда под текстом легла последняя закорючка, Толстой просмотрел листы и вернул один обратно.

— Фамилию казака впишем поутру. Оставьте прочерк.

— Почему утром?

— Ночью командиры разъездов заняты делом, — невозмутимо ответил граф. — Караулами и поиском наших пропавших.

Логично. Главное, чтобы к утру было кому эту фамилию назвать.

На исписанных листах не осталось места для подвига одинокого Саламандры. Зато появилась реальная картина.

Снаружи истошно завопили. Я было решил, что караульные снова отгоняют от лекарской повозки какого-то зеваку, но следом донесся топот, хлюпанье сапог и зычный казачий бас:

— Наши! Наши вышли!

Выскочив из-под навеса, я с размаху впечатался плечом в опорную стойку. У дальнего кордона материализовались четверо. Двое моих парней брели, тяжело опираясь друг на друга. За ними шел Фигнер, перемазанный грязью по самые брови.

Пахомова волокли под руки. Правая плетью висела на импровизированной перевязи, шинель насквозь пропиталась болотной жижей. Я сам не заметил, как сорвался навстречу, едва не перейдя на бег. Затормозив в метре от него, стиснул его здоровое плечо.

— Живой.

Слово вырвалось, горло перехватило.

Пахомов попытался инстинктивно вытянуться, тело его слушалось паршиво, но выправку он держал волей.

— Григорий Пантелеевич… Арьергард вышел. Со мной двое. Один легко в ногу, второй контужен. Михаил и еще трое остались там. Еще одного тяжелого вынесли казаки, уже сдали лекарям.

Я разжал пальцы. Хватит трепать раненого.

Подошел Фигнер.

— Клюнули на приманку. — Сухо бросил он. — Часть их кавалерии увязла у старой дороги, остальные вернулись ни с чем. Думаю, сейчас они очень пристрастно допрашивают своих проводников.

Толстой, появившийся рядом со мной, цепко оглядел вышедших и щелкнул пальцами, подзывая писаря.

— Краткую сводку сейчас. Подробный рапорт — после перевязки.

Пахомов кивнул одному из стрелков. Тот стянул с плеча разбухший чехол и протянул Ивану, возникшему рядом с грацией медведя-шатуна.

— Пневматика, — доложил Пахомов. — Вывели три единицы. Две исправны, одна под переборку. Баллоны пустые. Один чехол скинули при отходе — разворотило клапан, горловину скрутили. Оптику с битого ствола сняли. Рабочего железа врагу не оставили. Что не унесли — раскурочили и утопили в топи.

В этот момент внутреннее напряжение наконец отпустило. Мои люди вернулись. Наше оружие не досталось французам. Да, день выдался паскудным, потери никуда не делись, но худшего сценария мы избежали.

— Спасибо, — выдохнул я.

Пахомов скупо кивнул:

— Был приказ не отдать, командир.

— Новый приказ: бегом к Беверлею, руку сшить.

Спорить Пахомов умел виртуозно, но только когда это шло на пользу делу. Он покорно побрел к лазарету.

Вернувшись к столу, я вписал в рапорт напротив его фамилии: «вывел арьергард, пневматика сохранена от захвата». Самая важная строчка за сегодня вышла самой канцелярской.

За следующие четверо суток лагерь вошел в привычную монотонную колею. Беверлей умудрился удержать Удино на этом свете. Маршала знатно лихорадило, плечо приходилось постоянно чистить и перевязывать, жестко фиксируя руку валиками. Британец спал урывками.

Французские пленные мотали на ус. Их держали поодаль, но утаить кипяток, чистые простыни и постоянную беготню лекаря было невозможно. Тот самый капитан, опознавший маршала, однажды встал у обочины, глядя, как помощник несет стопку вываренного полотна. Стянул с головы треуголку, постоял секунду и надел обратно.