Ювелиръ. 1812. Война (СИ), стр. 43

Прощупав очередную слегу, стрелок осторожно перешагнул через корень. Передние носильщики благополучно миновали опасный участок. Я уже перенес вес, когда шагавший слева фигнеровец поставил сапог чуть шире, угодив прямо в скрытую водой обманку.

Дерево хрустнуло, парень ухнул в жижу по самый пояс, резко дернув задний край носилок вниз. Удино кубарем покатился вправо, ремни угрожающе натянулись, срывая окровавленную обивку. Пока передние отчаянно балансировали, я вцепился в бедолагу-стрелка. Иван рыбкой скользнул к воде, успев прижать маршала за мундир со здоровой стороны.

Барахтаясь в торфе, провалившийся боец грязно выругался и с моей помощью вылез.

— Замри, идиот! — тихо рявкнул я.

При рывке бинты Удино съехали, из-под края полотна толчками выходила свежая кровь, пропитывая воротник. Зажмурившись от адской боли, француз попытался вскинуть голову, но тут же откинулся назад.

Содрав ремень через голову, я не глядя сунул оружие подоспевшему Ивану. Тот сгреб ее в охапку к своим баллонам. Прямо сейчас практически весь наш пневматический арсенал, за вычетом отряда Пахомова, находился в руках великана. Надежнее сейфа не придумаешь.

— Правый край выше! — скомандовал я носильщикам. — Держать!

Свободной рукой я наспех подтянул несущий ремень, скомкал кусок сорванного плаща и вдавил прямо в рану. Пальцы стали липкими и скользкими, перетянешь выше — хлынет пуще прежнего, оставишь так на следующем ухабе пленник выскользнет в болото.

Француз помутневшим взглядом уставился на меня, наконец-то без былой спеси. Но и без всякой благодарности. Его жизнь висела на моих перепачканных торфом пальцах, вжимающих мокрую кожу в пробитую рану.

— Терпите, маршал, — бросил я по-французски и сразу перешел на русский: — Пошли потихоньку. Без рывков!

Сквозь боль Удино процедил что-то непонятное.

Как только узел затянулся, француз со свистом втянул воздух. Изуродованные болью губы дрогнули, но он не закричал. Двужильный мужик, из тех, кого картечь крошит в капусту, а они упрямо лезут обратно в седло.

Двинулись дальше.

Стрелок буквально вынюхивал дорогу. Ткнет палкой, перенесет вес, дождется авангарда и только затем укажет место для шага.

С тыла донесся перестук копыт. Сперва звонкий, затем сменился чавканьем — преследователи спешились у кромки болота, рявкнул хриплый голос. Как Пахомов ни старался, часть французской погони все же села нам на хвост. В трясине кавалерия бесполезна, но пеший вольтижер с мушкетом везде опасен.

Идущий слева дозорный растворился в тумане. Вынырнув обратно через десяток ударов сердца, он рубанул двумя пальцами назад и плавно опустил ладонь вниз. Двое или больше. Пешие, идут скрытно.

— Замерли, — одними губами передал я носильщикам. — Не дышать.

Удино тоже всё понял. Переводя лихорадочно блестящие глаза с тумана на меня, он мучительно пытался придумать что-то. Я был готов стукнуть маршала, чтобы тот потерял сознание и не выдал нас ненароком.

И тут впереди приглушенно забубнили голоса.

Говорили вроде бы по-русски. Авангардный стрелок присел, прижав ладонь к земле. Впрочем, после всех этих событий верить родному мату мы не могли, в этом лесу смешались в кровавую кашу и казаки, и заблудившиеся егеря, и поляки в чужих шинелях и лягушатники с русскими пленными. Нарваться на вражеский пикет вполне вероятно.

Звук выстрела в тылу отвлек, справа брызнула щепа, пуля с мясом вырвала кусок коры, осыпав нас трухой. Носильщики инстинктивно вжали головы в плечи.

Я жестом приказал замереть и сдернул винтовку. Распластавшись у самого края гати, я удобно пристроил локоть на толстый корень.

Расклад хуже некуда, видимость нулевая, впереди неизвестность, сзади наседают злые спешенные конники. А рядом жмутся перепуганные носильщики с истекающим кровью Удино.

Линза прицела запотела. Мазнув по ней рукавом, я снова вжался щекой в приклад. В мутном оптическом круге мелькали серые стволы, кочки да размытые силуэты справа. Оптика хороша для чистой работы. В этом проклятом тумане она сужала мир до мутного пятна, где враг растворялся за веткой.

Французы кажется втянулись в болото. Кто-то тащил в поводу лошадь, сквозь туман пробивался конский храп и отборная матерщина. Двое других забирали правее, целясь на сухую гряду. Обойдут с фланга — и наши носильщики превратятся в отличные ростовые мишени.

Где-то далеко Пахомов продолжал держать арьергард. Сперва выстрелы оттуда гремели часто. Теперь же за каждым новым следовала томительная пауза, зато французские ружья огрызались все злее. Баллоны пустеют, люди выдыхаются, рука командира разбита. Пахомов покупал нам последние секунды.

За моей спиной надсадно сипел Удино, короткий вдох, влажное бульканье, а после пауза. Связанный маршал больше не ругался, тело начало сдавать, только чудовищное упрямство еще удерживало его на этом свете.

Справа в перекрестье мелькнул французский вольтижер. Пригнувшись за кочкой, он высматривал удобную позицию, чтобы взять носилки на прицел. Чуть позади второй тянул упирающуюся лошадь. Я поймал стрелка оптикой, потом потерял за стволом, снова выцелил плечо и край кивера.

Промазать по человеку в таком молоке, значит выдать себя и подарить идеальную мишень. Зато конская туша занимала почти весь обзор. Взмыленная, нервная, дергающая мордой. Если скотина запаникует, правый фланг смешается как минимум на минуту.

Я плавно потянул спуск, дистанция не подкачала. Получив пулю, животное истошно завизжало, рвануло назад и со всей дури ударило поводом по рукам провожатого. Тот поскользнулся и полетел в жижу, вольтижер шарахнулся следом, оба истошно заорали, мешая друг другу. Из тумана в нашу сторону торопливо огрызнулись огнем, пули прошли сильно правее, срезав ветки и хлюпнув в воду.

Я опустил ствол. Ждать чудес не стоило. И тут неподалеку забубнили голоса.

Сквозь туман проступили острия пик. Следом вынырнули мокрые папахи, храпящие конские морды и перемазанные торфом бородатые лица. Казачий разъезд двигался цепью. Идущий впереди плавно вскинул карабин, благо не в нас, а чуть в сторону, в кусты за нашими спинами.

— Стой! Кто такие?

Наш авангардный поднял над головой какую-то бумажку.

— Отряд Саламандры! С важным пленным. Выходим к своим!

Казак из-за их спин, видимо, тот, кто умел читать, подошел и поднес бумагу к глазам и выдал такую многоэтажную, виртуозную русскую тираду, что меня впервые за день отпустило. Ни один француз в мире не смог бы так искренне и сочно обматерить кусок бумаги посреди болота.

— Свои! Волоките носилки. Правый край сейчас подчистим.

Казаки заработали, двое спешились и скользнули вправо, туда, где барахтался сорванный французский обход. Грохнул дуплет, короткая возня в кустах, еще один выстрел. Французы ответили жидким огнем и покатились обратно. Нарвавшись на свежее подкрепление, лезть в трясину они не рискнули. Со стороны Пахомова тоже поутихло, а это меня не радовало.

Двое казаков перехватили носилки. Я вцепился в жердь у правого плеча Удино. После того рывка на гати бинты приходилось постоянно придавливать. Маршал лежал с закрытыми глазами, дыхание срывалось на булькающий клекот.

Я посмотрел назад. Там Фигнер и Пахомов. Неужели погибли?

Глава 18

Сразу за болотной полосой казаки перехватили носилки. Идти стало полегче, однако я продолжал шагать у правого плеча Удино, вдавливая ладонь в повязку — после тряски на гати кровь хлестала почти не переставая. Выбравшись на сухое место, конвой прибавил шаг. Маршалу это далось тяжело: он задышал с отвратительным бульканьем в груди. Мне же пришлось вовсю работать тростью, поспевая за солдатами.

Оглянувшись пару раз, я вслушивался в лес. Там остались Фигнер с Пахомовым. Тишина за спиной давила, ведь пальба означает жизнь и сопротивление. Главный французский трофей мы утащили, зато наши парни до сих пор не вышли.