Боярский сын. Дружинник Часть первая (СИ), стр. 26
— И заметь, дядя Миша, — с детской непосредственностью прокомментировал мальчик, заглядывая в экран. — Там и там один и тот же человек работал. Что в Балашихе твоих клоунов отпинали, что здесь. Он же с ними играет, как с котятами.
Костомаров так сжал рамку планшета, что пластик жалобно скрипнул. Лицо бандита начало напоминать помидор.
— Закопать его надо! — рыкнул Михаил. — Живьем в бетон закатать!
— Именно! — Чернобай радостно захлопал в ладоши, словно они обсуждали поход в цирк. — Именно что его надо закопать, а не девочек маленьких бить по подворотням! Девочек вообще бить нельзя, дядя Миша. Это некрасиво. Ведь так, дядя Миша?
Костомаров резко повернул голову к ребенку.
— Чего⁈ — возмутился он. — Так ты же сам вчера сказал, чтобы пацаны её слегка помяли! Сам наводку дал на эту служанку! А теперь на меня валишь?
— Ничего я не валю, дядя Миша, — улыбнулся мальчик, забирая планшет из рук бандита. — Отдай, а то поломаешь ещё, а я мультики не досмотрел. Всё так и должно было произойти. Первые твои люди в Балашихе проверили Ярославского на готовность защищать своих. Вторые люди, которые помяли девчонку, обнажили больное место Елисея Святославовича. А мы сейчас посмотрели на его реакцию.
Мальчик снова взял мороженое и слизнул потёкшую каплю.
— У любой науки всегда должна быть своя цена, — философски добавил он. — За предоставленную возможность собрать эти важные данные, я тебя познакомлю сегодня с князем Долгополовым. Тебе же нужна серьёзная «крыша» в высшем свете? А теперь у вас общая цель — уничтожить Ярославского, не правда ли?
Михаил Костомаров откинулся на спинку сиденья и потер лицо ладонями.
Всю свою сознательную жизнь он строил империю на страхе, шантаже и крови. Он сжигал людей в печах, ломал чужие судьбы, отбирал бизнес. Он считал себя хищником в пищевой цепи Москвы. А теперь…
Теперь он сидит в собственной машине и чувствует себя пешкой, которую двигает по шахматной доске какой-то мелкий инфернальный ублюдок.
— Жил себе, нормально вёл бизнес, — покачал головой Костомаров, глядя в окно на проносящиеся мимо сугробы. — А теперь… Во что я ввязываюсь? Боярский род, высшая магия, мои люди поломаны. Твою ж мать…
— Дядя Миша, не бойся, — голос мальчика вдруг потерял всю свою детскую звонкость. Он стал глухим, потусторонним и словно заполнил собой всё пространство салона.
Глаза Чернобая потемнели, зрачки расширились, поглотили радужку и превратились в два бездонных колодца. Мальчик протянул бледную ручку и положил её на тыльную сторону ладони Костомарова.
Прикосновение было ледяным. Как прикосновение покойника. Что это — от мороженого так рука заледенела?
— Всё будет хорошо, — прошептал ребенок. — А вовсе не так, как у тебя было в первый раз с девочкой…
Костомаров хотел было отдернуть руку, возмутиться, но в этот момент мир вокруг него моргнул.
Гул автомобильных шин и мягкая музыка из магнитолы исчезли. Аромат автопарфюма заменил запах прелой соломы, пыли, коровьего навоза и дешевого цветочного мыла.
Салон бронированного джипа растворился.
Михаил задохнулся от внезапной духоты. Деревянные стропила крыши нависали над ним, сквозь щели в рассохшихся досках пробивались тонкие лучи вечернего солнца. В голове мелькнуло, что это поветь — второй этаж деревенского сеновала.
Снизу, из хлева, доносилось мерное мычание и возня двух телят, пережевывающих жвачку.
Михаил вдруг понял, что он вовсе не криминальный авторитет. Его руки были худыми, а тело подростково-угловатым. Ему снова восемнадцать лет!
Он лежал сверху на крупной девке. На Оксане. На местной потаскушке, славившейся своим любвеобилием. От неё разило пивным перегаром и сигаретной отрыжкой.
Молодой Миша задыхался от волнения. Его сердце колотилось где-то в горле. Он так так мечтал оказаться с ней наедине. Ведь почти все друзья уже перебывали на Оксане и такое понарассказывали, но сейчас… сейчас всё шло не так, как представлялось.
То ли от дикого мандража, то ли от того, что место было неподходящим, но тело предало Михаила и отказалось подчиняться.
Он пыхтел, краснел, дергался, пытаясь изобразить страсть, но «павший воин» упорно отказывался поднимать голову. Это было полное фиаско.
Оксана зевнула, обдав его ароматом пива.
— Нуу-у, долго ты ещё там ковыряться будешь? — протянула она с откровенной скукой. — Мне ещё поросям надо дать. Всё равно толку с гулькин хер, а скоро солнце сядет.
— Каким поросям? — пропыхтел молодой Миша, покрываясь липким потом. Он попытался снова прижаться к ней, судорожно поглаживал по бедрам. — Оксан, да подожди ты, дай мне минуту… Я сейчас… Ты не можешь мне помочь, а?
— Я не могу⁈ — девка фыркнула так громко, что телята внизу затихли.
Она оттолкнула его в сторону и села на сене, поправляя задранный сарафан. В круглых глазах плескалось презрение.
— Да у других парней штаны дымятся, когда я только подол поднимаю! А у тебя… тьфу! Болтается, как у деда столетнего! А уж гонору-то было!
Оксана запрокинула голову и рассмеялась.
От визгливого хохота её крупные груди затряслись, как тесто в опаре во время землетрясения.
И этот смех, эти издевательски трясущиеся титьки, этот взгляд… всё это ударило по неокрепшей психике Михаила. Стыд трансформировался в неконтролируемую ярость. Предохранители в мозгу сгорели напрочь.
— Ну, сука! — истерично выкрикнул он. — Не можешь нормально завести, да ещё и ржёшь, кобыла!
Его рука метнулась сама собой. Хлесткая пощечина остановила смех Оксаны.
Голова девушки мотнулась в сторону. Она ошалело уставилась на него. На её пухлых губах выступила капелька крови. Секунду она молчала, а потом её лицо исказила гримаса злобы.
— Совсем охренел, козёл хиломудый⁈ — провизжала она, отпихивая Михаила от себя обеими ногами.
Он отлетел в сено, больно ударился спиной о бревно.
Оксана вскочила на ноги, подхватила сброшенную кофту и потянулась к краю повети, откуда вниз вела деревянная лестница. Её широкая задница мелькнула перед налитыми кровью глазами Михаила.
— Ну держись, импотент! — орала она, перекрывая мычание взбудораженных телят. — Я сейчас всем пацанам скажу, что твой торчок на полшестого показывает! Ты у меня отсюда с позором сбежишь, недомерок!
Паника охватила Михаила. Если она расскажет… Если пацаны узнают… Жизни в деревне ему больше не будет. Засмеют, затравят, опустят на самое дно.
Он дернулся вперед, попытался её остановить. Схватил за пухлую руку.
— Оксан, стой! Молчи, дура!
Но девка с силой выдернула руку, ухватилась за верхнюю перекладину деревянной лестницы и начала спускаться.
В этот момент взбешённый Михаил, не соображая, что творит, с размаху пнул её прямо в филейную часть.
— Ну и вали, толстуха хренова! — заорал он.
Удар пришелся точно в копчик.
Оксана взмахнула руками, пытаясь уцепиться за воздух. Её ноги соскользнули с верхней ступеньки.
С пронзительным криком девушка полетела вниз, во мрак хлева.
Молодой Михаил замер на краю повети.
Внизу раздался хруст пробиваемой плоти.
Михаил, вцепившись побелевшими пальцами в края повети, заглянул вниз. И тут же отшатнулся, зажимая рот рукой, чтобы не вытошнить.
Девушка упала грудью на старые, забытые кем-то у стены железные вилы, стоявшие зубьями вверх. Острые зубцы насквозь пробили её грудную клетку и вышли из спины. Кровь толчками выплескивалась изо рта, заливая ситцевый сарафан. Она пыталась что-то сказать, но из горла вырывался булькающий свист. Оксана накренилась и рухнула навзничь
Михаил в ужасе попятился от края.
Именно в этот момент мир снова взорвался вспышкой.
Запах навоза и сена исчез. Его легкие с жадностью втянули прохладный воздух автомобильного салона.
Костомаров резко открыл глаза. Он сидел на мягком кожаном сиденье джипа, вцепившись руками в подлокотники так, что едва не содрал обивку. Дыхание со свистом вырывалось из груди, сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее.