Обратная сторона добра (сборник), стр. 76
— Честно говоря, мне все это уже надоело, — не оборачиваясь, сказал он. — А стенка что? Стенка — это радикальное решение вопроса. Это перспективно.
— Ну, это просто, — сказал Скрябин. — Пойдите и сдайтесь, оно все и кончится. Этой самой стенкой. Я думаю, у них найдется повод для того, чтобы расстрелять вас.
— Хуже, если все закончится тюрьмой, — вздохнул Каршон. — Это будет совсем ненужным продолжением.
Скрябин встал, разложил кресло.
— Устал, как черт, — признался он. — Всю ночь ехали, культурные ценности с одним господином пытались для потомков сохранить. Вы во сне не храпите?
Полежал немного, глядя на медленно светлеющий мир за окном.
— Знаете, Иммануил Саулович, — сказал он в темное пространство комнаты. — А я не удивляюсь тому, что с вами случилось. Есть люди, которые являются противниками любого режима. Мне кажется, вы из их числа.
За стеной кто-то жестко рванул струны гитары.
«Черный ворон, — грустно спросил пьяный голос, — что ты вьешься над моею головой?»
— Да какой это режим, Саша? — после недолгой паузы сказал из темноты Каршон. — Видимость одна.
Старт космического корабля — пусть даже он стал привычным и рутинным явлением — всегда впечатляет. Глядя на стартовую площадку, где вонзалась остроконечным конусом в небеса громада космического корабля, Гагарин испытывал почти трепетный восторг.
Он вдруг вспомнил, как их впервые привели в цех. На стапелях стояли блестящие, еще без обмазки, шары спускаемых аппаратов «Востока».
— Ух ты! — сказал Попович.
— Братцы, нет слов! — счастливо засмеялся Нелюбов.
Он еще не знал, что никогда не полетит в космос. Случайный конфликт с военным патрулем на железнодорожной станции привел к тому, что из отряда отчислили сразу троих — Нелюбова. Филатьева и Аникеева. Нелюбов был очень самолюбив. Откомандированный в ВВС на Дальний Восток, он с ревностью следил, как в космос летят его друзья и товарищи. Он рассказывал товарищам по службе, что сам был космонавтом, что был дублером Гагарина, но ему никто не верил. Григорий все чаще прикладывался к стакану, и сообщение, что в феврале шестьдесят шестого года он попал под поезд на железнодорожном мосту безвестной станции Ипполитовка, стало закономерным итогом его сломанной жизни. Гагарин никогда не узнал, что случилось с приятелем — трагическая случайность или обдуманный итог неудавшейся, но так счастливо начинавшейся жизни. Вспоминая Нелюбова, Гагарин всегда испытывал горечь и тоску. Нелюбов был блестящим и удачливым человеком, он всегда умел вовлечь окружающих в круг своих проблем и сделать их помощниками. Но в тот раз он обманул самого себя, отказавшись извиниться перед дежурным офицером комендатуры. Подвел себя и товарищей, которые пострадали за компанию. Это было давно, более тридцати лет назад. В тот момент, когда они оказались в цеху, Нелюбову еще только предстояло выпить горькую чашу разочарования. Тогда все было впереди. И будущее казалось прекрасным.
Они с восторгом смотрели на сверкающую кабину «Востока», которая казалась им верхом технического совершенства.
— Ну, кто хочет посидеть в корабле? — с улыбкой спросил Королев.
— Разрешите мне, — сказал тогда он и неизвестно зачем наклонился, расшнуровывая и сбрасывая ботинки. Казалось кощунственным лезть в эту стерильную чистоту в пыльных ботинках. Он так и сидел в кресле пилота в носках, жадно вдыхая запах металла и технического лака, еще не зная, что ему предстоит стать первым человеком, который в этой кабине унесется в космическое пространство.
Уже потом, когда к кораблю привыкли, когда осталось шесть кандидатов на полет, зимой шестьдесят первого года они сдавали экзамен, которым проверяюсь их умение управлять кораблем. Генерал Каманин приказал:
— Старший лейтенант Гагарин!
— Старший лейтенант Гагарин к ответу готов! — бодро отрапортовал он.
— Займите свое место в тренажере, — приказал Каманин. — Задание — нормальный одновитковый полет.
Он был готов и тогда, в раннее апрельское утро на старте, когда Королев прямо спросил его:
— Волнуешься, Юрий?
— Конечно волнуюсь, — пожал плечами старший лейтенант, которому через несколько часов предстояло приземлиться майором. — Все-таки первый раз!
Они стояли чуть в стороне. Рядом одевали дублера — Германа Титова. Жора Петрушин помог Титову справиться с громоздким скафандром, хлопнул его по плечу и что-то шутливо сказал. Гагарин вспомнил, как вечером прошедшего дня пошутил Королев, сказав, что лет через пять в космос будут летать по профсоюзным путевкам, и насмешливо фыркнул.
— Смеешься? — сказал Королев. — Это хорошо. А я вот тоже волнуюсь. Звездную эру открываем, дружочек!
В девять часов семь минут по московскому времени Гагарин крикнул:
— Поехали!
Крикнул неожиданно для себя, такой его вдруг охватил восторг, что он не выдержал и схулиганил. Исполнялась его мечта — он летел в космос, летел первым, он радовался этому, как радуется вернувшийся в небо после тяжелой болезни летчик. Рев двигателей показал, что до взлета остаются секунды. И он закричал. Не для того, чтобы произнести какое-то историческое слово, об этом он тогда просто не думал. Просто радость и волнение, переполнявшие его тогда, потребовали немедленного выхода.
Странно, но сейчас он не испытывал волнения. Наверное, перегорел.
Глава тринадцатая
Утром бывший комлитовец ушел.
— Мне главное из города выбраться, уж больно в Царицыне климат нездоровый. В Брянск подамся, — сказал он. — А оттуда — в Европу. Хоть на Украину. Живут же люди, нашего горя не знают!
Он ушел, а Скрябин остался наедине с собственными заботами. Наличных денег у него почти не оставалось, а в банк он идти побаивался.
Поразмыслив немного, он пошел к Жульницкому. Благо тот жил неподалеку.
— Саша! — обрадовался прозаик. — Дорогой ты мой, Александр Александрович! Ты где пропадаешь? На работе тебя нет, домой заходил — никто не открывает! Тут такие дела намечаются! Мне Хорьков звонил из губернской администрации, они решили сборник выпустить, посвященный борьбе за независимость Царицына. Ну, ты наших ветеранов знаешь, они двух слов связно сказать не могут, не то чтобы на бумаге изложить. А платить обещают хорошо!
Узнав, что Скрябин хочет занять у него денег, Жульницкий поскучнел. Округлое лицо его с ежиком седых волос над низким лбом стало озабоченным.
— Ну конечно, — сказал он. — Немного я тебе займу, конечно, но ты, Саша, должен знать, нынче я в стесненных обстоятельствах. Тебе много? А на сколько? На недельку? Ну, это, брат, не деньги. Пить будешь?
— Что-то не хочется, — сказал Скрябин.
— Садись, садись, — сказал Жульницкий. — Рассказывай, где тебя носило!
— Да я тороплюсь, — сказал Скрябин. — Я, понимаешь, в деревню за продуктами мотался да не рассчитал немного.
— Ну и как там деревня? Живет? — засмеялся Жульницкий.
Лицо у него было довольным, добрым и спокойным, как у человека, выполнившего свой долг. Жульницкий сидел на табурете в семейных трусах и клетчатой рубахе.
— Мне тут повесть один меценат заказал, — сказал он. — Просил осветить работу его птицефабрики. Хочет свой след в истории оставить.
— Ну-ну, — вздохнул Скрябин. — Давай, дружище, твори нетленку.
В обжорку он не пошел, на базаре можно больше купить. Базар за время его скитаний изменился. Исчезли милиционеры, но их место заняли мрачные мальчики в кожаных куртках с красными повязками на руках. Иностранцев с юга стало поменьше, небритые физиономии уже не резали глаз своим нахальным постоянством. Но и продуктов стало значительно меньше. Он поторговался немного, взял два килограмма конских сосисок, три килограмма помидоров и ковригу белого хлеба. Потом прошел в муниципальные ряды, чтобы купить если не сахару, то хотя бы меду, спичек, макарон и молока, если будет. К его удивлению, соли в рядах было много, и цена у нее была не слишком высокая. Он купил и соли, недобрым словом помянув в душе Ойкуменова. Интересно, добрался он до дома или так и блуждает по степи?