Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 47

Даллес посмотрел на меня поверх очков — с явным, неподдельным удовольствием.

— Вы очень умны и проницательны, мистер Миллер, — проговорил он, ничего, впрочем, прямо не подтверждая. — С вами приятно иметь дело. Не приходится разжёвывать.

— Но зачем вам именно я? — я всё ещё не видел своей роли. — Журналистов в стране тысячи.

— А вот тут, — Даллес улыбнулся шире, — начинается самое интересное. Вы, мистер Миллер, — фигура эпатажная. Скандальная. Куда бы вы ни явились, к вам приковано всё внимание. Все камеры, все взгляды, все пересуды. Особенно, — он хохотнул, — особенно если вы прихватите с собой парочку ваших журналов. Скажем, тот январский номер. С близняшками, а? Представляете, какой фурор в пуританской Москве произведёт американский издатель, привёзший в подарок русским товарищам глянец с голыми красотками? Скандал! Газеты обеих стран будут писать только о вас. О вашем возмутительном журнале, о вашем поведении, о том, кого вы там шокировали.

— А пока все смотрят на меня…

— А пока все, и наши, и их, увлечённо смотрят на вас, — мягко закончил Даллес, — прочие члены делегации спокойно занимаются своими делами. Вы, мистер Миллер, — идеальный громоотвод. Живая дымовая завеса. Это именно то, что нам нужно.

Что ж. По крайней мере, честно. Меня звали не шпионить — меня звали быть ярким пятном, отвлекающим манёвром, ходячим скандалом, за спиной которого работают тихие незаметные люди. Роль, признаться, была вполне в моём вкусе. Да и отказать директору ЦРУ, который только что взялся уладить мою проблему с Хьюзом… нет, отказывать было бы и глупо, и опасно.

К тому же — Москва. Меня тянуло туда с той самой минуты, как я услышал о смерти Сталина. Вернуться домой на семьдесят лет раньше срока. Увидеть всё своими глазами. Разве от такого отказываются?

— Когда надо вылетать? — коротко спросил я.

Даллес просиял. По-настоящему, довольно, будто выиграл лунку.

— Я в вас не ошибся, мистер Миллер, — сказал он с чувством. — Ни на минуту не ошибся. Люблю людей, которые не тянут кота за хвост. — Он выбил трубку о каблук. — Вылет первого апреля.

— Первого апреля? — я усмехнулся. — В День дурака?

Даллес посмотрел на меня, и в холодных его глазах за стёклами очков блеснуло что-то стальное.

— В День дурака, мистер Миллер, — подтвердил он. — В День дурака.

Глава 29

Первого апреля я снова был в Вашингтоне.

В вип-зале международного аэропорта, отведённом для официальных делегаций, — тихом, обшитом деревом, с кожаными креслами и портретами президентов на стенах, — собралась наша группа. Ровно десять человек. И все мы с любопытством вертели в руках свежевыданные паспорта — с вклеенными советскими визами, с непривычной кириллицей, с гербом в серпе и молоте. Диковина. Пропуск в закрытый мир, куда простому американцу хода не было.

Я приглядывался к спутникам.

Главой делегации оказался кадровый дипломат из Госдепартамента — Эдвард Тэлбот, сухопарый господин лет пятидесяти пяти, советолог, из тех, кто ещё в тридцатых сидел в московском посольстве, знал русский и цедил слова так осторожно, будто каждое могло попасть в чужой рапорт. Официальное лицо, руководитель, зицпредседатель — а кто в этой делегации настоящий, я уже догадывался, спасибо Даллесу.

Остальные — журналисты. И среди них были настоящие зубры, при виде которых я мысленно снял шляпу.

Гаррисон Солсбери — сдержанный, желчный, из «Нью-Йорк Таймс», один из немногих, кто уже работал в Москве в войну, знал советскую цензуру изнутри и не питал иллюзий. Уолтер Кронкайт — молодой ещё, но уже восходящая звезда телевещания, побывавший в Корее. Пожилой, битый жизнью очеркист из «Чикаго Дейли Ньюс» по фамилии Мэлони — воевал аж в Первую мировую, объездил полмира, пил как лошадь и ничему не удивлялся. Дама-репортёр из «Крисчен Сайенс Монитор», сухая, въедливая, с блокнотом наперевес. И ещё несколько — из агентств, из журналов, крепкие профессионалы, которых и посылают в такие поездки.

А среди них — двое молчаливых, невыразительных мужчин «от какого-то агентства». Вежливые, незаметные, с пустыми, ничего не запоминающими лицами. Вот они, подумал я. Люди Даллеса. А я — их живая дымовая завеса.

В ирландский Шаннон летели долго — трансатлантика на винтовом «Констеллейшне», с дозаправкой в Гандере, часы и часы над серой Атлантикой. Скучать не давали виски и разговоры. Зубры пили обстоятельно, по-журналистски, и травили байки. Солсбери, цедя скотч, мрачно предрекал, что нас будут возить по потёмкинским деревням и не покажут ничего настоящего. Мэлони вспоминал, как пил с русскими офицерами на Эльбе в сорок пятом — «мощные ребята, чёрт возьми, только пить с ними нельзя, нужна запасная печень». Кронкайт расспрашивал Тэлбота про новую кремлёвскую верхушку. Дама из «Монитора» строчила в блокнот. А я больше слушал, вставлял шутки, изображал беспечного повесу — и приглядывался, помалкивал, мотал на ус. Меня, «того самого Миллера», разглядывали с любопытством и лёгкой брезгливостью: что этот шут делает в приличной компании? Я не разубеждал.

Новая дозаправка в Шанноне — зелёная Ирландия, промозглый ветер, дерьмовое кофе в аэропортовом баре. Потом снова в воздух, через всю Европу, на восток. И — Берлин. Точка притяжения всей послевоенной Европы.

Приземлялись в Западном Берлине, на аэродроме Темпельхоф — тот самый, откуда в блокаду вылетали самолёты воздушного моста. Мы выкатились из салона на бетонку, и здесь нас уже встречали: дипломаты из американской миссии, деловитые, напряжённые, и — журналисты. Целая толпа, с камерами, с микрофонами. Западная пресса слетелась поглазеть на первую американскую делегацию, летящую в постсталинскую Москву.

И среди камер — я сразу приметил — моя. Съёмочная группа HTV. Я шепнул пару словечек нужным людям ещё перед вылетом, и вот они здесь, мои телевизионщики, с камерой, готовые снимать. Грех упускать такую трибуну.

На глазах изумленной делегации, я первым вышел к журналистам, помахал рукой, мол, начинайте. Посыпался град вопросов, включая «когда ждать голых советских комсомолок на страницах Ловеласа». Все дружно засмеялись, но журналист HTV не повелся, задал правильную тему — Чего ждать от этого визита?

Я вышел вперёд, к микрофонам, поймал взгляд оператора — и заговорил.

— Господа! Мы летим в Москву. Впервые за долгие годы холодного молчания — американцы летят к русским с открытым сердцем и без камня за пазухой. И я хочу сказать вот что.

Я обвёл взглядом камеры, притихших репортёров.

— Нам нечего делить. Слышите? НЕ-ЧЕ-ГО. Двум великим народам незачем смотреть друг на друга через прицел. Мир — вот единственное, что стоит того, чтобы за него бороться. Мир во всём мире.

Кто-то из западных журналистов хмыкнул скептически, но я продолжал, набирая силу.

— Нам твердят, что социализм и капитализм — смертельные враги, что один должен уничтожить другой. Я так не думаю. Я думаю, это просто два разных способа обходиться с миром, две разные дороги. Социализм умеет то, чего не умеем мы: собрать всё в кулак, поднять народ, бросить все силы страны на одну или несколько громадных задач. Такие системы созданы для великих, для космических свершений — перегородить реку, полететь к звёздам, к другим планетам. Мобилизация, размах, общая цель.

Я перевёл дыхание.

— А капитализм — он про другое. Он повёрнут лицом к простому человеку. К его дому, его столу, его маленьким радостям, его свободе жить как хочется. Мы сильны в мелочах, из которых и складывается человеческое счастье. И знаете что? Эти две силы не обязаны воевать. Они могут дополнять друг друга. Они могут сотрудничать. Дружить. Один народ поднимет человечество к звёздам, другой сделает жизнь на земле теплее и уютнее — а вместе мы горы свернём. Вот зачем мы летим в Москву. Не шпионить, не грозить — а протянуть руку. И я верю, что её пожмут.