Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 42

— Мрачно ты как-то, — пробормотал Ларри.

— Не мрачно. Трезво. — Я подался вперёд. — Слушай главное, Ларри, ради этого и вся лекция. Твоя способность жить одному — это и есть мерило твоей свободы. Понимаешь? Пока ты боишься остаться один, тобой легко управлять. Тебе достаточно намекнуть — уйду, брошу, разлюблю, — и ты уже поступаешься собой, принципами, гордостью, лишь бы не остаться в пустой квартире. Так тебя и держали в узде раньше. Больше скажу. Так держат в узде миллионы мужиков. Чем сильнее человек боится одиночества, тем он послушнее, тем легче его вести на верёвочке.

— И что делать?

— А вот как перестанешь бояться быть одному — тогда с тобой начнёт происходить удивительная штука. — Я улыбнулся. — Ты вдруг спокойно посмотришь на всё это. Перестанешь цепляться за людей любой ценой. Перестанешь выпрашивать внимание и одобрение. И начнёшь сам выбирать, кого пускать в свою машину, а кого высаживать на обочине. И знаешь, что самое смешное? Вот таких мужиков — которым и одному нормально — как раз больше всех и уважают. И женщины к ним тянутся сильнее всего. Потому что от них веет силой, а не отчаянием. Они начинают отношения не потому, что подыхают в одиночку, а потому, что нашли кого-то достойного, с кем захотелось разделить дорогу. Чуешь разницу?

Ларри молчал, глядя в стакан. Что-то в нём сдвигалось, я видел.

— И последнее, — сказал я тише. — В конце-то концов, Ларри, любое важное решение ты принимаешь один. Можешь спрашивать советов у кого хочешь, у меня, у Полли, у психоаналитика за сто долларов в час. Но подписывать бумагу, уходить, оставаться, начинать заново — будешь ты сам. И жить с последствиями — тоже ты. И под самый конец, когда исчезнут все зрители, ты останешься один на один с единственным судьёй, чьё мнение по-настоящему важно. С самим собой. И вот тогда выяснится, честно ты прожил свою жизнь или всё протаскался в страхе, поступаясь собой ради того, чтобы кто-то рядом не ушёл. Так что задача у мужика простая, Ларри. Стать человеком, с которым тебе самому не противно остаться наедине. Вот и всё. Остальное — приложится.

Я замолчал. Ларри долго сидел, глядя в стакан, потом медленно поднял голову. Взгляд у него был всё ещё грустный — но уже другой. Не потухший, не пустой, а какой-то задумчивый, живой.

— Знаешь, Кит, — сказал он. — А ведь ты, зараза, прав. Опять прав.

— Я всегда прав, — усмехнулся я. — Допивай, страдалец. И пойдём. У нас сегодня вечером «Оскар», а до него ещё сто дел. Некогда нам с тобой в тоске сидеть.

Глава 26

Девятнадцатого марта Голливуд короновал сам себя.

Двадцать пятая церемония вручения премии «Оскар» проходила в театре «Пантаджес» на Голливудском бульваре — роскошном дворце в стиле ар-деко, с золочёными потолками, багровым бархатом и той пышной, чуть вульгарной помпезностью, которую этот город так любит. А главное — впервые в истории всё это показывали в прямом эфире, по телевидению, на всю страну. Миллионы американцев прилипли в этот вечер к своим мерцающим экранам, чтобы затаив дыхание следить, кто же победит, кому достанется золотой болванчик, — и не знали, бедные, что победители давно уже назначены. Что справедливость, за которую они будут болеть, разложена по карманам ещё месяц назад, в эвкалиптовом пару, между шлепком по чужой заднице и глотком тёплого вина.

А я знал. Я там был, мед пиво пил и по попкам шлепал..

Мы с Мэрилин приехали на «Роллс-Ройсе» — и, скажу без ложной скромности, произвели фурор. Впрочем тщательно подготовленный.

Одеты мы были вызывающе. На Мэрилин было алое платье в пол, обливающее её фигуру, как вторая кожа, с открытой до самого поясничного изгиба спиной, — идти за ней означало любоваться этой безупречной обнажённой кожей, и весь зал потом только этим и занимался. А я — я явился в своём коронном «дьявольском» облачении, в котором когда-то ошеломил все общественность еще в декабре: смокинг из красного бархата, надетый на голое тело, лацканы отливают темным атласом, а в глубоком вырезе на груди поблёскивает массивный золотой медальон. И трость — с крупным красным агатом на набалдашнике, горящим под вспышками, как сгусток застывшей крови. Мы были как два языка пламени в толпе чёрно-белых смокингов и пастельных платьев. Скандально. Вызывающе. Незабываемо. А главное в первом ряду зала.

Места там я вытребовал у президента киноакадемии Чарльза Брэкетта лично, еще во время новоселья — и, что показательно, он прогнулся. Ещё полгода назад «порнографа, печатающего голых девушек», не пустили бы дальше галёрки, а теперь новый хозяин Херста, гроза Маккарти, владелец растущей телесети — извольте, первый ряд, мистер Миллер, конечно, мистер Миллер. А когда он прогнулся раз, я, по своей привычке дожимать, потребовал места ещё и для Полли, Китти и Ларри. И они снова дали! Только вот на заек мест уже не хватило — тут академия, покраснев, встала намертво: полуголые кролики на «Оскаре» в прямом эфире — это, пожалуй, было бы слишком даже для Голливуда. Ну да ладно. Зайки посмотрят церемонию по телевизору.

Красная дорожка бурлила.

Мы вышли из «Роллса» — и на нас обрушился шквал. Фотографы стояли стеной, вспышки били очередями, ослеслепяя, репортёры орали наши имена, тянули микрофоны, толпа за ограждением визжала. «Мэрилин! Мэрилин, сюда! Улыбочку!» «Мистер Миллер! Правда, что вы теперь главнее самого Занука?» «Кристофер! А где ваши кролики⁈». Мэрилин купалась во всем в этом, посылала воздушные поцелуи, поводила плечами, замирала в позах, зная каждый выгодный ракурс своего тела наизусть. Я шёл рядом, опираясь на трость, спокойный, насмешливый, и красный агат под вспышками полыхал на всю дорожку. Мы медленно плыли к дверям сквозь эту бурю света и крика, как королевская чета сквозь ликующую толпу.

Остановились только один раз — дать небольшое интервью HTV. Я просто не мог не помочь собственному телевидению. Пара быстрых вопросов, таких же скоростных, веселых ответов и мы следуем дальше.

Внутри, под золочёными сводами, гудел весь Голливуд. Мы прошли к нашим местам в первом ряду — Полли, царственная, в тёмном; притихший, но приободрившийся Ларри; сияющая, округлившаяся Китти. Расселись. Оркестр играл, свет мерк, камеры — те самые, живые, транслирующие на всю Америку, — разъезжались по своим позициям.

А я наклонился к Мэрилин и вполголоса начал её дразнить.

— Хочешь, скажу, кто победит? — шепнул я.

— Ты опять за своё, — она игриво толкнула меня локтем. — Никто не знает, это же тайна. Конверты запечатаны.

— Лучший фильм, — сказал я, глядя на сцену. — «Величайшее шоу мира». Де Милль. Цирк со слонами. Запомни.

— Ну, это может любой угадать, — фыркнула она. — Фаворит же.

— Хорошо. Режиссёр — Джон Форд. За «Тихого человека».

Она пожала плечами — тоже, мол, вероятно.

— Лучший актёр, — продолжал я, и вот тут понизил голос. — Гэри Купер. «Ровно в полдень».

Мэрилин посмотрела на меня уже внимательнее.

— А актриса?

— Ширли Бут. «Вернись, малышка Шеба». Дебютантка в кино, из театра. Никто не ждёт, а она возьмёт.

Мэрилин нахмурилась — эта категория была тёмной лошадкой, тут фаворита не было, тут угадать было нельзя. Ее саму, кстати, даже не выдвинули ни за один фильм — Занук был против. Зазнается, еще больше денег запросит…

А я между делом подсчитывал в уме барыши. Потому что на каждого из этих названных мною имён я, вернувшись тогда из терм, тихо и щедро поставил у букмекеров. Через Гвидо, чтоб не светиться, в нескольких конторах, крупными суммами. Ставки на «Оскар» — дело азартное, коэффициенты по тёмным категориям вроде лучшей актрисы были сладкие. Ширли Бут против фавориток шла с хорошим таким коэффициентом, и на неё я зарядил особенно плотно. Прикидывал я так: если всё пойдёт, как назначили боссы в эвкалиптовом пару, — а с чего бы не пойти? — то к концу вечера я стану богаче тысяч на триста с лишним. Приятно, чёрт возьми, смотреть церемонию, зная финал.