Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 40
Это была прислуга.
— Мистер Миллер, миссис Адлер — первым возник Уоллес — Пора готовить завтрак.
— Раз пора, то приступайте.
Появилась заспанная кухарка, повар, горничная. Дом просыпался. Полли сгребла конверты обратно в сумку, щёлкнула замком, и мы с ней перебрались в гостиную, подальше от лишних глаз и ушей. Но глаза, да уши и тут были в достатке.
А в гостиную уже стекались гости — вернее, то, что от них осталось после вчерашнего. Помятые, серые, с опухшими лицами, они вползали один за другим и падали в кресла, страдальчески щурясь на утренний свет. Первыми приплелись друзья Хьюза — грузный Барни, скользкий Фрэнк. Потом пришел и Дик с зеленоватым лицом, — и все они хором, едва ворочая языками, требовали одного: опохмелиться. Уоллес, не моргнув глазом, распорядился подать «Кровавую Мэри» и холодного пива, и страдальцы вцепились в бокалы, как утопающие в спасательный круг.
И вот тут-то они меня разглядели и мигом возненавидели.
Потому что я стоял перед ними — свежий, отдохнувший, розовый после пробежки и душа, бодрый, как майский день, — и они не могли на меня смотреть без муки.
— Миллер, — простонал Барни, держась за голову. — Это просто неприлично. Мы тут все подыхаем, а ты… ты как огурчик. Ты же вчера пил наравне со всеми! И плясал, и с горки катался, и вообще… Как⁈ В чём секрет? Ты что, эликсир какой знаешь?
— Каратэ, — сказал я.
— Что за…?
— Каратэ. Японское единоборство. — Я усмехнулся, глядя на их страдающие физиономии. — Утром была отличная тренировка, поделали с Хэнком ката — это такие упражнения. Тело в тонусе — и никакое похмелье не берёт. Организм всё сам перерабатывает. Вот, смотрите.
И, чтоб не быть голословным, я вышел на середину гостиной и с ходу крутанул пару вертушек — нога свистнула в воздухе в паре дюймов над столиком с бокалами, — легко, чётко, красиво. Приземлился мягко, без единого сбоя дыхания.
Страдальцы охнули и зауважали.
— Вот это да…
— Ловко!
— Прямо как в цирке!
А сильнее всех впечатлился Хьюз. Он, оказывается, стоял на лестнице — спустился минутой раньше, тоже помятый, но собранный, — и всё видел. И теперь смотрел на меня с неподдельным, живым интересом, каким давно уже ни на что не смотрел сквозь свою кодеиновую пелену. Он спустился в гостиную и принялся расспрашивать меня про каратэ — дотошно, азартно, как умел, когда его что-то по-настоящему захватывало.
Я коротко рассказал ему, что знал. Про то, что это древнее боевое искусство, пришедшее с Окинавы, где крестьянам когда-то запретили носить оружие, и они научились превращать в оружие собственное тело — руки, ноги, локти. Про то, что удар голой рукой, поставленный годами тренировок, может ломать доски и кирпичи. Про философию, про дисциплину духа, про то, что настоящий мастер побеждает ещё до боя. Хьюз слушал жадно, кивал, задавал вопросы — про то, где этому учат, можно ли выписать наставника из Японии, реально ли поставить такой удар в его возрасте. Я видел, что зацепило по-настоящему: новая игрушка, новая одержимость для человека, живущего одержимостями. Пусть. Мне это только на руку — расположенный, увлечённый Хьюз лучше, чем настороженный.
Дав ему выговориться, я сменил тему. Пора было поговорить о главном.
— Говард, всё это интересно, и мы к каратэ ещё вернёмся. Но сейчас нам с тобой надо обсудить другой вопрос. Куда более важный.
— Какой? — он ещё улыбался, разгорячённый разговором.
— Кристи. — Я выдержал паузу. — Девушка, с которой ты провёл эту ночь. И с которой ты целую неделю покувыркался в Аспене. Так вот… Она сказала мне, что беременна. От тебя.
И я положил на стол справку.
В гостиной повисла мёртвая тишина. Помятые гости разом перестали страдать и в облалдении уставились на Хьюза. Барни замер с бокалом у рта. Фрэнк подался вперёд. Дик встал, взял справку, прочитал ее. Все взгляды сошлись на Говарде.
Тот сначала побледнел — резко, до синевы, так что кодеиновая серость лица сменилась мертвенной белизной. А потом почти сразу побагровел, налился дурной кровью.
— Это… — прохрипел он. — Это что такое? Это что, шутка? Ты меня разыгрываешь, Миллер?
— Вовсе нет, — спокойно ответил я. — Никаких шуток, Полли, — я повернулся к Адлер, — позови Кристи. Пусть сама всё подтвердит.
Полли поднялась и пошла к дверям.
И тут Хьюза прорвало.
— Да с этой шлюхой полгорода перебывало! — заорал он, вскакивая. — Мало ли от кого она понесла! А вешают на меня! Это подстава, ясно вам⁈ Дешёвая подстава!
— Не смей так выражаться, — я шагнул к нему, и голос мой стал жёстким. — В моём доме. Про мать твоего ребёнка!
— Никакой это не мой ребёнок! — он рванулся к столу, схватил справку и попытался её разорвать.
Барни и Фрэнк подскочили, вцепились в него с двух сторон, перехватили руки.
— Говард, тише, тише…
— Успокойся, слышишь…
Он вырывался, брызгал слюной, ругался — грязно, площадно, забыв всякое приличие, — и справку у него всё-таки отняли, помятую, но целую. В этот самый момент в дверях появилась Кристи. Заспанная, растрёпанная, испуганная — и первое, что она услышала, войдя, был мат Хьюза в свой адрес: шлюха, подстилка, дрянь…
Лицо её сморщилось, губы задрожали, и она заплакала — горько, беспомощно, закрыв лицо руками.
— Уведите его, — бросил я Барни и Фрэнку, приобнимая Кристи и успокаивая ее.
Они потащили упирающегося Хьюза к выходу. Кто-то из слуг метнулся во двор, водитель Хьюза подал к крыльцу длинный чёрный автомобиль. Говарда выволокли на крыльцо — и там, обернувшись, вырываясь из рук приятелей, он выдал напоследок всё, что накипело.
— Ты пожалеешь, Миллер! — хрипел он, тыча в меня трясущимся пальцем. — Ты об этом горько пожалеешь, сопляк! Я тебя уничтожу! Слышишь⁈ У меня друзья в Пентагоне, у меня друзья в комиссиях, я тебя по миру пущу! Я вспомню про твою бронь — поедешь у меня в Корею, в окопы, пули ловить руками! Я закрою тебе кредитную линию, я задушу твоё телевидение, я тебя из этой корпорации вышвырну на помойку, откуда ты вылез! Ты ещё приползёшь ко мне на коленях! Все приползают!
Я стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и молчал. Не сказал ни слова. Просто смотрел, как его, брыкающегося и орущего, заталкивают в машину, как хлопает дверца, как автомобиль срывается с места и уносится прочь по подъездной аллее, оставляя за собой облачко пыли и звенящую тишину.
Кристи за моей спиной всхлипывала, и кто-то из заек уже уводил её, утешая.
А я стоял и думал.
Значит, лайт-вариант не выгорел. Я ведь как хотел — по-хорошему, можно сказать, по-семейному. Предъявить ребёнка, надеть на Говарда мягкую узду, привязать его кровью, без грязи, без крайностей. Дать ему шанс. Он этот шанс только что, брызжа слюной, разорвал в клочья вместе со справкой — вернее, попытался разорвать.
Ну что ж, Говард. Сам виноват. Ты не захотел по-лёгкому.
Придётся по харду.
— Что будешь делать?
Я резко обернулся.
Оказывается Дик не уехал с Говардом, стоял рядом, скрестив руки на груди. Прямо как я сам.
— Еще не знаю. Что посоветуешь?
— Херсты уже объявляли крестовый поход Говарду, публиковали его грязное белье, медицинские карты… — Дик пожал плечами — Сам знаешь, чем это все кончилось для них.
— Даже поучаствовал в этой концовке.
— Вот-вот!
— Но и спускать такое тоже нельзя.
— Ты уверен, что ребенок его?
— Девушка была только с ним. В этом могу поручиться. Потом, зайки не шлюхи — с кем попало за деньги не спят. Зря он так.
Я вспомнил про ночные развлечения Шерил, осекся. Дик это заметил, хмыкнул:
— Восточная мудрость гласит: невозможно обнаружить три вещи — след рыбы в реке, след змеи на камне и след мужчины в женщине. Как-нибудь все решится, дай Говарду время.
Даст ли Хьюз время мне? Вот в чем вопрос…
Глава 25