Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 30

— Ларри…

— Может, её заставили? — он схватился за эту мысль как утопающий. — Может, у неё мать больна, может, ей нужны были деньги, может, они её припугнули…

— Кто они? Херсты?

— Да! Я поговорю с ней, — забормотал он. — Я просто поговорю, она объяснит, она же не могла просто так…

— Ларри! — я хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. Он замолчал. — Всё, что ты сейчас говоришь, ты говоришь себе. Не мне. Ты уже всё понял. Просто не хочешь признать, потому что тогда придётся признать, что ты уже месяц жил с предателем.

Он смотрел на меня, и губы у него дрожали.

— И если ты этого не сделаешь, — сказал я тихо, — это сделаю я. Только тогда, Ларри, это будет не твоё решение, а моё. И уже уйти придется не только ей, но и тебе. Мне не нужны директора, которые не могут уволить сотрудника.

Ларри побледнел, затравленно на меня посмотрел.

Я постучал ногтем по стеклу наручных часов.

— Время.

Он потянулся к трубке. Рука тряслась так, что он не сразу её поднял. Поднёс к уху, положил палец на диск — и застыл.

— Сначала Синклеру, — сказал я. — Пусть возьмёт охранника. Тот её выведет из здания. Расчёт пришлём чеком по почте. Никаких прощаний, никаких сцен в редакции. Понял?

Ларри кивнул. Раз, другой. Мокрое лицо, стиснутые челюсти.

И начал набирать номер.

Диск щёлкал под его пальцем — раз, другой, третий. Потом в трубке зашуршало, и пошли гудки.

Долгие, протяжные.

* * *

Сцена в кабинете затянулась ещё на полчаса. Ларри дозвонился, глухим, деревянным голосом отдал распоряжение Синклеру, а потом — потому что не смог иначе, потому что был он всё-таки Ларри, — попросил позвать её к телефону. И была короткая, тяжелая сцена: сначала её недоумевающий писк в трубке, потом слёзы, потом рыдания, слышные даже мне через стол. Она плакала, оправдывалась, кричала, что любит его, что деньги эти — за сущую ерунду, что она не думала, что это кому-то навредит. На самом деле она наговорила себе на статью. Кража снимков это до двух лет. Если ранее не судимая, то скорее всего отделалась бы условкой, но потом ее можно было еще дожать гражданским иском по нарушению трудового контракта о конфиденциальности. Сливать информацию конкурентам — это нарушение обязанности лояльности (duty of loyalty). Сотрудник обязан действовать в интересах нанимателя; продажа его секретов на сторону — классическое нарушение, которое жестко карается огромными штрафами. Но нужен ли мне такой пиар? Сомневаюсь.

Ларри слушал, стиснув челюсти, и по щекам у него текло. Потом он положил трубку, встал и вышел, не сказав мне ни слова. Не хлопнул дверью — просто вышел, ссутулившись, как будто ему на плечи повесили мешок с песком.

Я же остался сидеть над остывшим кофе с отвратительным ощущением, будто своими руками задушил щенка.

Казалось бы, на один день хватит. Смерть Сталина, крыса в собственном доме, растоптанный лучший друг…

Но день ещё только шёл к вечеру.

Часа в четыре в мой кабинет без стука ворвался Хьюз.

Он был не просто зол. Он был в том состоянии, которое я уже научился распознавать: белое лицо, нездоровый лихорадочный блеск в глазах, дёргающийся уголок рта. Кодеин и ярость, злоба и наркотики. В руке он сжимал газету, скомканную, как тряпку.

— Что это такое⁈ — он швырнул её на мой стол.

Вечерний выпуск. Заметка была не на первой полосе — Сталин занял всё, — но на третьей, аккуратно, в две колонки. Я прочитал заголовок, и внутри у меня всё опустилось.

Кристофер Миллер, новый владелец корпорации Херста, вызван на допрос в подкомитет Сената. Слушания назначены на шестое марта. Ожидается, что издателю будут заданы вопросы о его связях, финансировании и лицах, стоящих за стремительным взлётом его медиаимперии.

— Почему я узнаю об этом из газеты⁈ — Хьюз навис над столом, упершись в него костяшками. — Почему ты не сказал?

— А что бы это изменило? — спокойно спросил я, отодвигая газету.

И это была ошибка. Я понял это в ту же секунду, потому что он взорвался.

— Что бы изменило⁈ — Он заорал так, что за дверью, наверное, подпрыгнула Полли. — Всё бы изменило, чёрт тебя дери! Всё! Я бы переформатировал сделку! Я бы вывел свои структуры из-под удара! Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты понимаешь, что теперь напишут завтра? «Хьюз и Миллер»! Через запятую! Человек, которого таскают в Сенат по подозрению чёрт знает в чём, — мой партнёр, мой компаньон, мой директор!

— Меня вызвали ещё в феврале, — сказал я. — До сделки. Повестку перенесли. Я её не прятал, Говард, я просто не считал нужным поднимать шум из-за такой ерунды. У них ничего на меня нет!

— Ерунды⁈ — он хрипло расхохотался. — Ты называешь Маккарти ерундой⁈ Ты вообще соображаешь, где живёшь? У меня военные подряды! У меня Пентагон! У меня истребители на конвейере, у меня допуск к секретным программам, у меня триста инспекторов ходят по заводам и проверяют благонадёжность каждого сборщика! А теперь по всем газетам страны пройдёт, что совладелец моей новой корпорации — фигурант расследования об антиамериканской деятельности!

— Я не фигурант. Меня вызвали как свидетеля.

— К Маккарти не вызывают как свидетеля! — рявкнул он. — К Маккарти вызывают, чтобы сожрать! Сегодня ты свидетель, завтра обвиняемый. Ты вообще представляешь, что мне сегодня наговорил Дитрих? Он мне это ещё в первый день сказал — а я его не слушал! Холлистер мне звонил из Вашингтона, он в панике, он говорит, что нас теперь начнут проверять! Меня! Проверять!

Он метался по кабинету, натыкаясь на мебель, размахивая длинными руками.

Я сидел и молчал, глядя на него, и думал одну холодную мысль: вот оно. Вот та трещина, что пробежала между нами позавчера за столом Совета директоров. Она только что стала разломом.

— Успокойся, — сказал я наконец. — Я схожу, отвечу на их вопросы и вернусь. У меня хорошие адвокаты. Ничего они не найдут, потому что находить нечего.

Хьюз остановился. Медленно повернулся ко мне. И вот тут в его глазах появилось нечто новое — не ярость даже, а холодная, вязкая злоба человека, который вдруг вспомнил, что у него есть власть.

— Ты должен был мне заранее сказать!

— Не должен! Это мое дело и я его решу!

— Ты, парень, не забывайся! — Говард наставил на меня палец

Я поднял на него глаза.

— Что, прости?

— Ты трудоустроен у меня в корпорации. — Он подошёл ближе, упёрся ладонями в стол и наклонился ко мне. От него пахло спиртным. — Сегодня у тебя есть бронь, а завтра… Кто знает? — Он улыбнулся, и улыбка вышла страшноватой. — Как тебе Корея, Кит? Не хочешь съездить? Свежий воздух, сопки. Там сейчас как раз добирают крепких молодых парней. Я устрою.

В кабинете стало очень тихо. Только телетайп в углу отбивал свою ленту, торопливо, как чужое сердце.

Я не встал. Не повысил голос. Просто посмотрел на него — долго, спокойно, снизу вверх.

— Говард, — сказал я. — Ты сейчас очень плохо себя чувствуешь. И говоришь то, чего не сказал бы трезвым. Иди домой.

Он смотрел на меня ещё секунду, тяжело дыша. Потом выпрямился, дёрнул воротник, развернулся и пошёл к двери.

— Мы не закончили, — бросил он через плечо.

И грохнул дверью так, что дрогнули стёкла в панорамном окне, а один из трёх телевизоров в стенке коротко замигал.

Я остался один.

Глава 18

В тот день, я долго сидел, глядя, как за окном сереет, наливается сумерками Манхэттен. Смятая газета лежала на столе.

Я думал.

Не про Маккарти — с сенатором я как-нибудь управлюсь, у меня Смут и его адвокаты, у меня язык подвешен, а завтрашняя комиссия — просто ещё одна пьеска, в которой надо хорошо сыграть.

Я думал про Говарда.

Он менялся на глазах. Ещё осенью это был эксцентричный, азартный, блестящий человек, с которым было интересно играть в большие игры. Сегодня передо мной был больной, дёрганый, накачанный обезболивающим тип, который в собственном кабинете угрожает партнёру отправить его на фронт. Кодеин, бессонница, паранойя. Я-то знал, куда эта дорога ведёт.