Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 22
* * *
В выходные Херст не сдался — младший огрызался.
В субботу и воскресенье его газеты вышли по всей стране с передовицами, от которых веяло неподдельным отчаянием. «Остановить нападение на столп американского общества!» — кричали заголовки. Империя, которую годами строил великий Уильям Рэндольф Херст, писали они, подвергается подлой атаке беспринципных финансовых пиратов; под угрозой не просто компания — под угрозой сама свобода печати, само американское наследие. А следом шло грязное бельё. Всё, целиком, вываленное на страницы с той злобой, на какую способна только загнанная в угол медиа-империя.
По мне прошлись от души. Порнограф, растлитель, авантюрист, сидевший в тюрьме, окруживший себя полуголыми девицами и чёрными музыкантами, человек без роду и племени, невесть откуда взявшийся и невесть на какие деньги скупивший честный американский бизнес. По Хьюзу — ещё жёстче: сумасшедший наркоман, параноик, чьи военные заводы держатся на подачках Пентагона, а сам он давно не в себе. Особенно больно ударили по «Гусю» — вавилонская башня, мега-самолет, который взлетел всего один раз и теперь стоит на приколе, гниет.
Я читал это в воскресенье, за кофе, и, честно скажу, почти восхищался. Красиво тонут. С музыкой, с оркестром, с последним залпом всех орудий. Прямо Титаник. Только вот залп этот был холостой. Газетными передовицами долги не гасят и векселя не оплачивают. Можно исписать хоть все первые полосы страны — но если у тебя нет сорока шести миллионов наличными, ты банкрот, и никакая риторика про «столпы общества» тебя не спасёт. Херст-младший этого не понимал — он всё ещё воевал словами, потому что кроме слов у него ничего не осталось.
А вот Кросетти — понимал.
В понедельник, рано утром, ещё задолго до назначенных десяти, мне позвонили в номер. Самый крепкий орешек Херстов позвонил сдаваться.
Он раскололся первым — потому что был умнее и потому что был наёмником. Вот в чём вся штука. Херст-младший — наследник, у него за спиной семейное состояние, личные особняки, трасты, он даже разорившись останется очень богатым человеком. Ему есть чем рисковать, есть за что цепляться до последнего, из гордости, из фамильной спеси. А Кросетти — служащий. Пусть с долей, пусть выслужившийся с самых низов, но наёмник. Пойдёт корпорация ко дну через банкротство — и он останется ни с чем: без места, без выходного пособия, без кабинета, вышвырнутый на улицу в свои шестьдесят, с клеймом директора, угробившего Херста. А при тихой, управляемой продаже он мог кое-что для себя выторговать, какую-нибудь почетную и ничего не значимую должность. И он, будучи человеком трезвым, выбрал второе.
Говорил он сухо, по-деловому, без недавнего надрыва. Оговаривал условия капитуляции — для себя лично. Большое выходное пособие, прописанное в договоре, — «золотой парашют», как это назовут позже. За ним на год остаётся его кабинет, его секретарша, его служебная машина — чтобы уйти достойно, не хлопнув дверью, а плавно сойдя с корабля. Просьбы разумные, для проигравшего почти скромные. Я согласился на всё, не торгуясь, — что мне эти крохи против целой империи.
— Тогда я беру на себя младшего, — сказал Кросетти в трубку. — К десяти уговорю его подписать. Он покричит ещё, но подпишет. Деваться некуда, я ему это объясню на цифрах.
Не прошло и получаса — второй звонок. На этот раз сам Херст-младший. Голос напряжённый, злой, сломанный, но уже без вчерашнего крика. Голос человека, который смирился, но хочет сохранить лицо.
— Мистер Миллер, — процедил он. — Мне передали ваше… предложение. Про Совет директоров. Про Эстер.
— Передали верно, я готов взять вашу дочь в руководящий орган, делегировать ей функции новостной политике корпорации. Она будет назначать главных редакторов, займётся темой телевидения. Это главное направление, в котором я вижу большую перспективу. Создание круглосуточного федерального телеканала, наподобие CBS, NBC, ABC.
Он помолчал.
— Если моя дочь получит место в совете новой компании, как вы обещали, — если фамилия Херст останется в деле, — тогда я согласен. Я все подпишу.
Вот оно. Сработало. Та самая ниточка, которую я протянул через Эстер на промозглом монтокском пляже, оказалась той соломинкой, за которую ухватилась фамильная гордость Херстов. Не деньги — денег уже было не спасти. А достоинство. Возможность сказать себе и свету: мы не выброшены на помойку, наша кровь, наша дочь — в совете директоров, преемственность соблюдена. Иногда честь стоит дороже миллионов — по крайней мере, когда миллионов уже нет.
— Даю слово, — сказал я. — Место Эстер в совете. Фамилия Херст остаётся в деле. Встречаемся в десять у вас в офисе.
Я повесил трубку. Потом тут же ее поднял обратно — надо было сообщить все Хьюзу и банкирам.
Глава 13
В понедельник утром я подкатил к небоскрёбу Херста на своём золотом «звере».
Восьмиколёсный «Адлер», начищенный Хэнком до слепящего блеска, выплыл на Восьмую авеню, как линкор на парадный рейд, — золотой борт полыхал даже под серым нью-йоркским небом, чёрные зайцы по бокам, хром, длина в полквартала. Такую машину не заметить нельзя. И её заметили.
Пока Хэнк объезжал здание и подруливал к парадному входу, я видел через стекло, как в окнах небоскрёба одно за другим появляются лица. Слух, что новый хозяин едет подписывать бумаги, разлетелся по этажам ещё с утра со скоростью пожара — мы это знали через шпионку-секретаршу — и теперь сотрудники Херста высыпали поглазеть. Они липли к окнам, толпились в вестибюле, выходили на ступени парадного крыльца небоскреба. Машинистки, репортёры, курьеры — сотни людей, вытягивающих шеи, чтобы увидеть того самого Миллера, порнографа с обложек, авантюриста без роду и племени, который за одни выходные проглотил вековую империю.
Хэнк распахнул дверь, и я неторопливо выбрался наружу — под их изумленные взгляды. Дал им время рассмотреть меня как следует. А там было на что смотреть. Снова смокинг на голое тело, трость с красным агатом. Я оперся на неё картинно, обвёл взглядом фасад здания, снизу доверху, все сорок этажей, — не спеша, по-хозяйски, как покупатель осматривает только что купленного коня.
В толпе защёлкали фотокамеры — репортёры, свои же, херстовские, и с других изданий, сбежались на событие. Вспышки замигали, выхватывая меня из серого утра.
И вот тут я устроил им маленький спектакль.
Я встал на порожик лимузина, поднял трость и медленно повёл агатовым набалдашником вверх — указал на самую верхушку небоскрёба, туда, где за стеклом пентхауса ещё сидели старые хозяева. Пусть все проследят за жестом, пусть поймут, о ком речь. А потом, глядя прямо в объективы, я неспешно поднёс ребро свободной ладони к горлу — и провёл ею поперёк. Коротко, выразительно, ясно. Чик.
Вспышки полыхнули разом, в несколько десятков огней. Ну все, этот снимок точно будет завтра во всех газетах и войдет в историю.
Толпа ахнула. Кто-то нервно засмеялся, кто-то отшатнулся, по рядам пробежал испуганный шёпот. А я опустил трость, поправил бабочку и, не удостоив их больше ни единым взглядом, двинулся вверх по ступеням — мимо расступающихся, притихших людей, в вестибюль, к лифту, наверх. Подписывать капитуляцию.
Пусть боятся. Пусть гадают, что означал этот жест — конец старой власти или обещание чистки. Завтрашние газеты разнесут не только этот кадр по всей стране: новый медиамагнат у поверженного трона Херста, трость нацелена в небеса, ладонь у горла, но и слухи. Кого следующего «сожрет» Миллер на рынке? CBC? Может Пулитцеры с их премией и газетами? Лучше рекламы не придумаешь.
Великие дела надо обставлять красиво.
* * *
В десять утра мы собрались там же — в офисном пентхаусе на верхушке небоскрёба, с тем самым захватывающим видом на Манхэттен. Только теперь атмосфера была иной. Не бойня, а похороны. Тихие, чинные похороны империи.