Герои Империи (сборник), стр. 68

День клонился к вечеру. На западе сгустились тучи, закрывая садившееся солнце. До Аверхейма по-прежнему оставалось неблизко.

Шварцхельм, ехавший по дороге, почувствовал, как ноет измученное в бою тело — долгие часы в седле давали о себе знать. Пейзаж вокруг начал казаться отвратительно знакомым. Генерал помнил, как ехал этим самым путем несколько дней назад, ведя за собой внушительную армию. Сейчас он возвращался в сопровождении всего десятка всадников, терзаемый странными и непривычными чувствами. Уверенность, которой он наслаждался, сражаясь с орками, снова начала ослабевать. Чем дальше уезжал генерал, тем сильнее портилось его настроение. Город губил его, там обитала хворь, что отравляла его сон и не давала принимать решения. И теперь он снова возвращался туда.

Копыта лошади стучали по пересохшей земле, и этот мерный стук постепенно убаюкивал. Шварцхельм помотал головой, стараясь отогнать сонливость — впереди ждал еще немалый путь. Ни генерал, ни его телохранители не собирались отдыхать больше, чем требовалось, — они понимали ценность каждой минуты.

Сумерки постепенно сгущались, оставались позади и покатые холмы. Нагорья, простиравшиеся за Хайдеком, сменились бескрайними пастбищами. Трава, несмотря на недели отчаянной жары, по-прежнему радовала глаз яркой зеленью. Воистину это благословенный край. Народы Драквальда, теснящиеся вокруг жалких костров вместе со своим лядащим скотом, отдали бы все, чтобы переселиться в такие плодородные земли.

Но совершенства в мире не существовало — всегда находился какой-нибудь недостаток. При всем ее величии Империю разъедала скверна, и Аверланд не стал исключением. Шварцхельм чувствовал ее каждую ночь с тех пор, как приехал. Сколько дней он провел без нормального сна? Уже и не сосчитать. Вряд ли кто-нибудь сумел бы продержаться так долго и не сойти с ума.

А может, Шварцхельм и впрямь сходил с ума. Остальные точно так считали — генерал замечал, как на него косятся, как шепчутся за спиной. Похоже, добрая половина Аверхейма сомневалась в его душевном здоровье.

Впереди послышался крик. Один из дозорных всадников верхом на быстроногом аравийском скакуне возвращался обратно к отряду. Шварцхельм велел телохранителям остановиться. Измученные хлыстами кони замерли, их бока, блестящие от пота, дрожали от вечернего бриза.

Всадник приближался, и Шварцхельм, дожидаясь его, услышал, как тихо шелестят вокруг травы, они колыхались от теплого ветерка и походили на морские волны. Корни трав уже тонули в темноте, а концы еще золотились в последних лучах солнца. Повсюду, насколько хватало глаз, простирался зеленый океан лугов. Как в одном из снов генерала. Все вокруг двигалось, царила тишина.

— Мой господин! — крикнул всадник, и его голос показался неуместно резким для такого умиротворяющего пейзажа. — Я кое-что обнаружил!

— Надеюсь, это что-нибудь хорошее, — буркнул Шварцхельм. Его собственный голос казался еще более гулким и мрачным, чем обычно. Разведчик стушевался под взглядами генерала и аверхеймских солдат и нервно сглотнул.

— Тем не менее вам стоит это увидеть.

Шварцхельм оглянулся на запад. Солнце по-прежнему висело над горизонтом. Еще полчаса будет светло. Этого должно хватить.

— Веди, — приказал генерал, снова подстегнув лошадь.

Всадник развернулся и поехал вперед, некоторое время отряд молча следовал за ним по дороге. Тишину нарушал лишь тихий шелест травы на ветру. На востоке, далеко позади, над темными зубцами Краесветных гор, заблестели первые звезды. Темнота сгущалась на глазах.

Шварцхельм понял, куда они направляются, задолго до того, как собственными глазами увидел, что собирался показать разведчик. В нескольких сотнях ярдов от дороги в поля уходила узкая, извилистая тропа. Земля здесь была рыхлой и неровной, а траву по краям примяли совсем недавно. Не задавая лишних вопросов, Шварцхельм поехал по этой тропе, и вскоре стало ясно, отчего разведчик решил свернуть на нее с основной дороги.

Вороны-падальщики. Целые десятки. В темнеющем небе они казались такими же крупными и взъерошенными, как стервятники. Некоторые черными тенями неспешно кружили в сумерках, другие расселись на ветках деревьев, внимательно глядя на отряд блестящими глазами.

Однако ни одна из птиц не стала каркать. Они походили на часовых, молчаливых ночных стражей. Воронье по всей Империи было таким же привычным явлением, как чума, но конкретно эти птицы выглядели жутковато. Возможно, из-за неестественной жары, или из-за тишины, или из-за их размеров — но от вида этих ворон становилось не по себе.

— Я заметил их с дороги, господин, — сообщил дозорный, внимательно глядя по сторонам и стараясь говорить потише. — Вот оно.

Посреди темнеющих лугов одиноко торчал сарай. Сквозь зазоры между досками проглядывало тускнеющее солнце. Одна стена обвалилась, а крыша наполовину осыпалась. По всей видимости, когда-то здесь складывали сено.

Шварцхельм остановился, чувствуя, как сердце сжимают ледяные когти тревоги. Сердце забилось быстрее.

— Вы в порядке, господин?

— Спешиваемся, — хмуро велел генерал. — Дальше пойдем пешком.

Отряд слез с лошадей, неловко переставляя ноги, затекшие после многочасовой езды. Шварцхельм и сам ощутил, как хрустнули кости, когда он тяжело спрыгнул на землю. Земля высохла и превратилась в камень. От нее по-прежнему исходил жар — даже сейчас, когда солнце клонилось к закату, Аверхейм и не думал остывать.

Солдаты дожидались, пока генерал выдвинется вперед. Шварцхельм видел, что они напуганы. Он направился к разрушенному сараю. Вороны закружили над ним, словно сжимая кольцо. Птицы любопытничали. Генерал не обращал на них внимания, но на всякий случай положил руку на рукоять меча.

В северной стене обнаружился каменный дверной проем, но разглядеть, что происходит внутри, было слишком сложно — тени уже основательно сгустились. В воздухе витал болезненно-сладкий аромат. Шварцхельм не сразу понял, чем именно пахнет. Вроде бы жасмином? Он подошел поближе. Запах показался еще более знакомым. Так пахло на полях сражений по всему Старому миру. Вонь смерти, тел, разлагавшихся в грязи. Вот почему сюда слетелось столько воронья.

Шварцхельм хмуро оглянулся на птиц. Он лишил их ужина. По крайней мере, это уже показательно.

— Ты заглядывал внутрь? — спросил генерал у разведчика. Тот, явно пристыженный, покачал головой.

— Я… мне показалось, что… — начал дозорный, но почти сразу же умолк.

В кои-то веки Шварцхельм не нашел в себе сил укорить его. Ледяной ужас сдавливал его сердце, и ничто: ни золотые лучи уходящего солнца, ни теплый и густой вечерний воздух — не могло отогнать этот холод. Шварцхельм едва заметно кивнул.

— Ладно, будьте начеку, — велел он, вытаскивая меч. Рехтшталь сухо лязгнул, покидая ножны. — И смотрите по сторонам внимательно.

Снова повернувшись к сараю, он глубоко вздохнул и, пригнувшись, шагнул в темноту. Внутри царила такая отчаянная вонь, что Шварцхельм, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь, едва успел зажать рот рукой. Пару мгновений он ничего не мог разобрать, но затем его глаза привыкли к сумраку. Дыры в обвалившейся крыше и наполовину рассыпавшиеся стены пропускали достаточно вечернего света, чтобы позволить хотя бы отчасти разглядеть происходящее.

Генерал так и не понял, сколько именно трупов здесь валялось: возможно, десяток или чуть больше. Все — мужчины, судя по внешнему виду — солдаты. На них еще оставались части брони. Бойцы Грюнвальда, несколько аверхеймских солдат. Кое-где поблескивали лезвия мечей, но открытых участков тел почти не осталось.

Один труп, валяющийся на спине на голом земляном полу, оказался в пятне бледного света. Его кожа выглядела серой. Вороны давно выклевали его глаза, на шее и щеках виднелись дыры. На лице застыла болезненная гримаса — видимо, смерть этого человека была мучительной. К тому же умереть ему позволили не сразу — не все раны выглядели так, словно их оставили падальщики.