Герои Империи (сборник), стр. 276

Двери уже были выломаны. Гусс отшвырнул ревущего гора, сломав ему спину о каменный дверной проем, и выбил ногой оставшиеся доски. Омерзительные звуки бойни эхом отражались от стен нефа.

Священник продвинулся внутрь, молотом описывая широкие дуги. Два гора возникли из полутьмы, присели перед прыжком, чтобы вцепиться в горло. Не останавливаясь, Гусс отмахнул молотом в обратном направлении. Золотое навершие мелькнуло, с хрустом врезалось в череп одного зверолюда, и тот полетел под ноги другому. Оглушенные звери, потеряв равновесие, покатились по полу. И тут соратники Гусса толпой ввалились через дверной проем. Они наскочили на поверженных зверей — пальцы скрючены, рты распахнуты, клинки наготове.

Гусс зашагал в глубину нефа, с застывшим лицом повторяя череду молитв. Внутри часовни еще оставались живые. В глубине, вокруг высокого алтаря с перепачканными полотняными покровами и потускневшими подсвечниками, человек десять или чуть больше еще отбивались. Кучка зверей наседала на них, и число обороняющихся убывало на глазах.

Один из зверолюдов явно отличался от других. Он был огромным, гораздо больше остальных горов. С приближением Гусса тварь повернулась в его сторону — вероятно, уловив звериным чутьем.

На голове быка с длинной мордой торчали изогнутые клыки, раздувались широкие ноздри. На коже чернели застарелые струпья, на всех заметных местах были грубо намалеваны магические знаки разрушения. На могучих плечах лежал исполинский топор с двумя лезвиями. Длинный изодранный плащ свисал на спину, грубо стянутый у шеи чем-то очень похожим на человеческое сухожилие. Крошечные глазки смотрели свирепо, он бил копытом, острым как бритва.

Зверь остановил взгляд на воине-священнике и тут же издал хриплый горловой рев, означавший вызов. Топор крутанулся в воздухе, лезвие блеснуло — существо ринулось в атаку.

Гусс принял стойку, взял молот на изготовку. Топор зверолюда со свистом полетел прямо ему в грудь, Гусс парировал, топор и молот скрестились с гулким стуком. Гусс крякнул, удар заставил его отступить на шаг. Зверь зарычал в предвкушении быстрой расправы и навалился изо всех сил. Гусс почувствовал, как его руки пронзает боль, и ослабил сопротивление.

Тварь устремилась вперед, клацая огромными челюстями. Гусс развернулся боком, чтобы зверь по инерции потерял равновесие. Сам же удержался на месте и взмахнул молотом, чтобы ударить сбоку по движущейся цели. Гор, быстро утвердившись на ногах, увернулся от атаки и отвел топор назад, размахиваясь.

Клинок рассек воздух прямо возле шеи священника. Гусс качнулся в сторону — режущий край не достал его всего на палец — и снова перешел в ближний бой. Он ринулся вперед, отшвырнул молот и с размаху, с дикой силой ударил врага головой.

Два черепа столкнулись с громким стуком. Застигнутое врасплох, существо отшатнулось. Гусс ударил свободным левым кулаком в латной перчатке, заставив зверя покачнуться еще сильнее, и только потом дотянулся до молота.

Навершие ударило зверолюда под челюсть, пробило и вырвало челюстную кость. Существо взревело и захлебнулось в агонии, из зияющей раны толчками полилась горячая черная кровь. Ухватившись за рукоять обеими руками, Гусс дернул молот назад, разворачиваясь на пятке, чтобы создать дополнительный рычаг.

Череп зверя раскололся на части, как глиняный горшок. Чудовище попятилось, странным образом удерживаясь на ногах, хотя на плечах остался только обрубок шеи и из него на грудь хлестала кровь. Наконец гор рухнул. Тяжелая туша еще некоторое время подергивалась, наконец вздрогнула в последний раз и затихла.

Тяжело дыша, Гусс огляделся. Во всех углах часовни его одержимые местью соратники наседали на оставшихся зверолюдов. В боковых приделах еще шла драка, но главарь банды был повержен.

Никаких криков триумфа, ни тени улыбки на суровом лице. Гусс бросил взгляд на алтарь, мгновение рассматривал священный камень и воздел обагренный кровью боевой молот в приветствии.

— Милостью Твоею, — прошептал он, все еще не в силах отдышаться.

И направился дальше, отмахивая молотом, ища ему новую работу.

Она никогда не была хороша собой. В жизни ее лицо выглядело грубоватым, да еще и в прыщах — сказалась суровая доля обитательницы севера Империи, и все это усугубили недели лишений в походе.

В смерти же ее лицо стало просто ужасным. Левая щека была оторвана, виднелась кость и зубы. Один глаз вытек, глубокую глазницу медленно наполняла кровь. Из разодранного платья выпирал живот — провисший мешок дряблой плоти, весь истыканный острым оружием.

Гусс наклонился, чтобы посмотреть на нее. Его глаза глядели с нежностью.

Он не знал ее имени. Он редко запоминал имена тех, кто служил ему. По правде говоря, имена вообще мало для него значили.

А вот дела, наоборот, значили очень много. Эта толстуха погибла, но ее окружали убитые ею звери. На том, что осталось от ее лица, все еще виднелась тень улыбки.

Она была восхитительна.

— Дочь Зигмара, — выдохнул Гусс и прикрыл оставшийся глаз уцелевшим веком. Некоторое время он стоял коленопреклоненный возле еще не остывшего тела, и его собственные глаза были закрыты. Надо будет как следует помолиться за нее.

— Господин Гусс!

Резкий и раздраженный голос маркграфа фон Аахена нарушил его сосредоточенность. Гусс стиснул зубы, разозленный таким кощунством. Медленно, чтобы маркграф точно понял по его движениям, что о нем думают, Гусс поднялся от тела павшей соратницы.

В часовне было множество убитых. Звери и люди лежали вповалку, застыв в холодных, судорожных объятиях. Вонь разложения уже явственно чувствовалась. Скоро соорудят костры, и они зажгутся — один для праведников, другой для проклятых. Звуки рыданий донеслись снаружи — слезы облегчения, горя и освобождения. Битва окончена, но возрождение еще не начиналось.

Гусс посмотрел на фон Аахена. Толстяк лишился своих шелковых одежд. На нем красовался камзол, не подходящий по размеру, седые волосы были растрепаны и грязны. Он укрывался за алтарем, и, без сомнения, многие люди погибли, спасая его жизнь.

— Господин священник, — выдохнул маркграф и упал к ногам Гусса. Он весь дрожал. — Мне очень жаль. Вы были правы. Мы пытались им противостоять. Клянусь богами, мы пытались, но…

Он поднял взгляд, его глаза наполнились жалкой смесью раскаяния и страха.

— Вы были правы, священник, — сказал он. — Что я могу сделать? Золото? Титулы? Они у меня есть. Скажите, что я могу сделать?

Гусс холодно посмотрел на него. Одним коленом маркграф придавил мертвое тело толстой женщины и даже не заметил.

Убить его, что ли, размышлял Гусс. Он вообразил, как сильно ударит его ногой по лицу, и еще, и еще, как размозжит его толстую морду и превратит ее в месиво мускулов и крови.

Это помогло бы почувствовать себя лучше. Это было бы заслуженным наказанием за то, что он погубил землю, которую ему доверили беречь.

Впрочем, это было бы лишь потаканием своему порыву. Это было бы… по-скотски.

— Ты можешь искупить вину, маркграф, — сказал Гусс и потянулся к кожаному поясу. Он вытащил из него длинный металлический прут. — Вот что ты можешь сделать.

Глаза фон Аахена расширились, как только он увидел знак двухвостой кометы на конце прута. Железо было холодным, цвета потухшего пепла.

Но он знал, что это. Знал, как быстро оно нагревается, делается все горячее от огня, пока не станет мерцающего красного цвета, словно закатное солнце.

— Что это вы…

— Все кающиеся носят этот знак, — сказал Гусс мягким голосом. — Ты раскаялся, маркграф? Ты стремишься к очищению души?

Фон Аахен затряс головой. Это было совсем не то, что он имел в виду. Снова ужас отразился на его побелевшем лице, он неуклюже попытался встать на ноги.

Гусс наклонился, придавил плечо маркграфа железной перчаткой и удержал его на коленях. Тень клейма упала на лоб человека, обозначая, где будет выжжен знак.

— Разведите огонь, дети мои, — громко велел Гусс, зная, что огонь принесут через несколько минут. — К нашему маршу присоединяется новый соратник.