Герои Империи (сборник), стр. 273

МАРШ СМЕРТИ

Матильда кричала.

Рыхлое тело тряслось, губы дрожали, брызгали мутной слюной, и она разлеталась по воздуху, поблескивая. Мужчины и женщины вокруг Матильды тоже кричали. Со всех сторон вздымались кулаки в ссадинах, выпростанные из перепачканных всякой дрянью лохмотьев, из ошметков кожи и шкур. Белели содранные костяшки, вены на шеях набухли, как канаты.

Они не боялись. Они забыли, как это — чувствовать страх. Они помнили только, что еще живы, помнили свою ненависть и гордость. Вся их жизнь воплотилась в этом крике — долгом, бесконечном крике ярости и решимости.

И вот они побежали. Вперед, вверх, по слякотному скользкому склону, они месили грязь, спотыкались об упавших — только бы добраться до врагов.

Матильда бежала в первых рядах, вопила что есть мочи, хотя и чувствовала, что уже охрипла. Карабкалась по склону, цеплялась одной рукой, оскальзывалась на потоптанной траве.

Дождь полил сильнее, и ухабистая почва под ногами окончательно превратилась в тусклую жидкую трясину. Низкое темное небо нависло над головами. Далеко на востоке по верхушкам Драквальдского леса, словно по чьей-то черной спутанной гриве, пробежала рябь.

Вон там, наверху косогора, зверолюды.

Вот они взревели и забили копытами. Качнулись клинки с затупившимися лезвиями, взметнулись знамена из драных шкур.

Их были сотни. От них несло смешанным запахом застарелой крови, мускуса и мокрой шерсти. Раскатился оглушительный хриплый рев — вызов.

— Смерть нечистым! — проорала Матильда. Она взобралась на гребень холма и теперь вклинивалась в расхристанную толпу по ту сторону.

Две армии схлестнулись, словно два потока грязных сточных вод. С каждой стороны примерно тысяча дерущихся, и никаких сверкающих доспехов и ярких вымпелов, развевающихся на солнце. Не прикрытые лохмотьями части тела были измазаны грязью и покрыты засохшей коркой струпьев, язвами и сочащимися ранами. Люди воняли так же отвратительно, как звери, а выглядели некоторые даже страшнее.

В этой схватке беспорядочно рубили, дубасили, лупили кулаками, рвали, кололи, душили. Какая там стратегия, какая тактика! Просто столкновение двух волн злой саднящей ненависти.

На Матильду неуклюже замахнулся лошадиноголовый гор, она пригнулась. Прежде чем она сообразила, что делать, конскую голову снес с плеч лысый мужчина с клеймом на лице — изображением кометы.

Перед Матильдой выскочил тщедушный унгор — просто кожа да кости на кривых ножках. Он огрел ее грязной дубиной и заслонился, ожидая, что она ответит ударом секиры.

Матильда смеялась, отвешивая ему зуботычину, смеялась еще пуще, когда голова унгора отскочила прочь. Снова смеялась, подхватывая голову, давилась смехом, запуская пальцы в глазницы, выдирая упругие шарики глазных яблок. Хихикала по-девчоночьи, когда разворотила ему глотку, с треском, свирепыми рывками отдирая сухожилия и вывертывая хрящеватые позвонки.

Все звери оказались на целую голову выше своих противников-людей. Они были сильнее, лучше вооружены и одержимы закоренелой, сатанинской жаждой битвы — неважно с кем. Но обезумевшая армия вопящих фанатиков накатила, как река в весенний паводок, оборона горов рухнула, и их атаковали лицом к лицу.

Десятки соратников погибли еще во время сумасшедшего бега по склону. Иных зверолюды зарубили, как только смогли достать своими клинками в ближней схватке. Многих оглушили ударами дубин, другим выпустили потроха железом или перемололи зубами.

Это все не имело значения. Это их не остановило. Они ринулись дальше, стирая кровь с вытаращенных глаз и хором вознося молитвы Зигмару. Они были одно тело, одно существо, одно мщение.

Матильда обернулась и увидела, как на нее бросается огромный воин-гор — глаза его пылали красным, с челюстей капала слюна. Она с силой взмахнула секирой, лезвие резко скрестилось с летящим на него клинком, и удар отдался дрожью в руке. Матильда шагнула вперед, ударила крест- накрест и вцепилась в эти красные глаза, стремясь выцарапать их, словно это были драгоценные рубины.

Гор вывернулся и одним ударом кулака сбил Матильду с ног, она упала на четвереньки. Кулак навис над ней, готовясь нанести смертельный удар, — он был размером с ее голову. Матильда съежилась, в глазах все поплыло. Сквозь дурноту она осознала, что ее вот-вот убьют, и ее внезапно захлестнула исступленная ярость.

— Зигмар! — вскричала она, снова вскакивая на ноги и таким образом облегчая задачу своему убийце.

Но гора больше не было.

Там, где он стоял, возникла необычная массивная фигура. Она возвышалась над остальными людьми — величественная, в мокрых от дождя тяжелых доспехах. В тусклом от ненастья свете вырисовывалось скорбное лицо — его рубленые черты казались твердыми, как чугун. Ко лбу полосками дубленой кожи был плотно примотан фрагмент некоего манускрипта. Мощные руки, обе закованные в кольца потускневшей стали, подняли гигантский боевой молот. По рукояти мутными ручейками стекала кровь. Кровь убитого гора.

Волна радости вернула Матильду к жизни. Она все это время и так кричала не переставая, но теперь завопила с удвоенной силой:

— Отец!

И почувствовала, как на лбу, где было клеймо в виде кометы, пролегла складка. Со всех сторон соратники один за другим подхватывали крик:

— Благословенный Отец!

Если он и услышал ее — Лютор Гусс, священник Церкви Зигмара, человек, который дал ей все и взамен требовал того же, — то вида не подал. Он выступил вперед, взмахнул массивным молотом, держа его одной рукой; лицо словно выковано из металла, рот сжат в жесткую решительную линию. Тонкие губы разомкнулись лишь раз, чтобы обронить только одно слово. Матильда была далеко и не услышала сказанного. Бой продолжался, она снова сражалась, наносила удары секирой в честь и во славу Зигмара, и слова утратили смысл в дыму и грохоте праведной битвы.

Но Гусс все-таки сказал одно-единственное слово; оно прозвучало тихо среди грома бойни, прежде чем воин снова взял молот на изготовку.

— Кольсдорф, — произнес он, и в голосе была горечь.

— Знаете ли, мне кажется, что вы просите невозможного, — сказал маркграф Боре фон Аахен.

Он говорил спокойно, даже мягко. Толстые губы, влажные от только что выпитого вина, изогнулись в доброжелательной улыбке. Священник посмотрел ему в глаза; его взгляд был само презрение.

— Я никогда не прошу невозможного, — сказал Гусс низким тихим голосом. — Хвала Зигмару, возможно все. Я прошу вас исполнить волю Зигмара. Стало быть, я прошу только о том, что возможно.

Фон Аахен оглядел присутствующих, и в глазах его мелькнула насмешка.

— Как мило, — сказал он. — Какой образованный священник.

Он откинулся на спинку стула, толстый подбородок колыхнулся. Маркграф был облачен в одежды из шелка, отделанного горностаем; они плавно ниспадали с круглого брюха. Влиятельные горожане, числом восемь, сидели полукругом по обе стороны от него на низких деревянных стульях. Хотя на дворе стоял белый день, на стенах зала приемов рядами горели факелы.

Гусс стоял перед ними, расставив ноги и развернув плечи, руки держал на рукояти перевернутого боевого молота. Толстая броня отражала свет факелов, как и бритая голова. Воин оказался на целый фут выше самого рослого из присутствующих мужчин, а плечи его по ширине могли сравниться с обширным чревом фон Аахена.

Небо в окнах нахмурилось в преддверии надвигающейся грозы. Солому на полу давно не меняли, камень, из которого были сложены стены, потемнел от копоти и кое-где крошился. Кольсдорф не отличался богатством.

Гусс пристально оглядел присутствующих. Когда его глаза скользили по лицам бюргеров, они один за другим опускали взгляд.

— Зверолюды вышли из Драквальда, — сказал Гусс. — Их можно победить, но сломить их нужно силой. Причем сейчас, прежде чем стадный раж выведет из леса еще больше этих тварей. Если вы дождетесь, когда они придут сюда, опьяневшие от убийств, то все неминуемо погибнете.