Герои Империи (сборник), стр. 262

Фанатики спали. В сражении их подхлестывало неестественное боевое исступление, но оно поглотило все силы, и даже им потребовался отдых. Взошло солнце, последние зверолюды нашли смерть или удрали, и фанатики рухнули прямо там, где сражались, и мгновенно погрузились в тяжелый, похожий на обморок сон. Спящие изможденные лица вдруг стали безмятежными, как у младенцев.

В живых осталось не более двух сотен воинов-флагеллантов — примерно половина дошедших до Драквальда и меньше четверти внушительной армии, что поднял на борьбу священник-воин в Эйзенахе. Они совершили настоящий подвиг, но конец их славной борьбы близился. Еще одно сражение такого масштаба, и они все полягут.

Обычные солдаты, не фанатики, не гибли толпами, зато и врагов уничтожали гораздо меньше. И все же Гартнер с удивлением заметил, что эйзенахцы, даром что гарнизонные увальни, дерутся весьма стойко. Возможно, их закалила долгая борьба с агрессивной нежитью, в мирной жизни они бы сроду такого мужества не проявили. А скорее всего, им просто стало нечего терять — дома лежали в руинах, и очень скоро наступит зима.

— Безумие какое-то, — пробормотал Гартнер, обхватил колени и еще раз оглядел поле боя.

— Мы ведь победили, разве нет? — отозвался Удо, двигая челюстями.

Гартнер насмешливо фыркнул.

— Тебе только это важно?

Удо сделал неопределенный жест.

— Не совсем. Мне нравится сам процесс. В смысле убивать нравится.

Гартнер опасливо покосился на здоровяка.

— Ты бы это делал даже и без повода, что ли?

— Ага. Если бы мог.

— Тогда надеюсь, что сейчас тебе хорошо.

— Да уж, — ухмыльнулся помощник Эйхманна. — Знаешь, ты без конца повторял, какие ужасные эти зверолюды. И вот мы дважды дрались с ними и оба раза надрали им задницу. Место здесь не самое приятное, согласен, но все же не та преисподняя, которую вы обещали.

— Пока нет, — уклончиво ответил Гартнер, не желая попадаться на удочку. Ему не хотелось спорить о вещах, в которых собеседник ничего не смыслит. Удо хмыкнул и стряхнул с пальца ошметок, только что вытащенный из зубов.

— Ты ведь невысокого мнения об Эйхманне, так же? — вдруг спросил он.

Гартнер теперь поглядел удивленно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты ведь думаешь, что он слабый, — уточнил Удо. — Что он уже весь выгорел на своей работе. Что у него не все дома.

— Нет, я так не считаю, — отчеканил лесник. — По крайней мере, не в точности так. Что я действительно думаю — так это то, что он зачем-то позволил втянуть себя в дурацкую охоту неизвестно на кого, а еще полагаю, что его не ждет ничего, кроме неприятностей, которые он, несомненно, найдет.

— Так я и говорю: ты думаешь, что он слабый.

— Нет, я не об этом. — Гартнер посмотрел на холм, где высились руины. Рядом сиротливо маялись часовые. — Мне кажется, он хочет что-то себе доказать. Похоже, он перестал верить в то, что делает, и в самого себя. Поэтому он станет упорно искать подтверждение тому, что он все это делает не зря. Он взроет землю носом, вынюхивая малейший запашок ереси, пока наконец не найдет что-нибудь поистине устрашающее, какое-то действительно страшное чудовище. Потом его уничтожит, и все станет на свои места.

Удо дернул плечом.

— Я тебе вот что скажу, — подвел он итог. — И ты и он — вы оба больно много думаете.

— Может быть. Наверное, нам в жизни нужно что-то большее, чем тупо лупить молотом по головам еретиков.

— А я все время ему говорю, — подхватил Удо, — что лучше-то все равно ничего не бывает.

— Что ж, у тебя очень скоро снова появится возможность позабавиться.

Гартнер отвел взгляд от руин и снова посмотрел в долину. К звериной вони потихоньку примешивался запах разлагающихся трупов. Скоро еще какие-нибудь чудовища учуют его и явятся сюда. Если не сняться с лагеря в ближайшее время, придется туго.

— Я надеюсь, что священник не тот. Очень на это рассчитываю, — сообщил Гартнер. — Вот бы это оказался никто, какой-нибудь странник, который по глупости забрел сюда навстречу своей смерти. Вот бы на этом все и кончилось. Мы бы тогда больше не понесли потерь и как-нибудь доплелись до Эйзенаха, пока это еще возможно.

Он снова обхватил колени.

— Кто бы ни был этот человек, я надеюсь, что он никакой не Лютор Гусс.

— Вы — Лютор Гусс, священник Церкви Зигмара? — спросил Эйхманн.

Он говорил твердо, хоть и без угрозы. Не прошло и часа с того момента, как священник-воин пришел в себя, но надо было поторапливаться, и времени щадить его не оставалось.

Они сидели вдвоем в святилище разрушенного храма. Трупы зверолюдов уже убрали, хотя зловоние еще не выветрилось. Остатки стен забрызгала кровь, капли подсохли и стали мутно-коричневыми. Алтарь почти раскололся пополам под тушей кровавого быка, которого застрелил Эйхманн, и одна половина угрожающе перекосилась.

Эйхманн прислонился к части, что осталась неповрежденной, и скрестил руки на груди. Священник-воин сидел напротив, откинувшись к стене: плечи бессильно опущены, вялые руки неподвижны. Он с отсутствующим выражением смотрел перед собой и, кажется, нечетко видел предметы.

Охотник на ведьм внимательно разглядывал собеседника, изучал его, как исследовал всех своих испытуемых. На Гуссе живого места не осталось от ран, в том числе серьезных. Лицо в синяках, губы распухли. Искусно сработанный доспех искорежен, длинный плащ изодран почти в клочья.

Священник, видимо, дрался уже много часов подряд, когда появился Эйхманн с подчиненными. У его ног валялись тела зверолюдов, убитых ужасными, сокрушительными ударами боевого молота. Если бы Эйхманн не увидел это своими глазами, он бы ни за что не поверил, что можно в одиночку прикончить столько чудовищ.

— Спрашиваю еще раз, — произнес он, нарушая собственное правило — никогда не задавать вопрос дважды. — Вы — Лютор Гусс, священник Церкви Зигмара?

Мужчина коротко посмотрел на Эйхманна. Глаза его были печальные и почти такие же темные, как у существ из леса, которых он убил. Во взгляде отражалось много разных чувств, и в том числе — ненависть.

— Да, это я, — промолвил он. Голос оказался низким и приглушенным.

— Вы знаете, кто я такой?

— Я вижу ваш медальон. Но имени вашего не знаю.

— Я из Мидденхеймской конгрегации, работаю под началом Фердинанда Горбаха, меня зовут Лукас Эйхманн. Я пришел сюда, чтобы найти вас. Какое-то время я задавался вопросом, не придется ли мне убить вас сразу, как найду. Теперь, когда я знаю, что вы сделали в Эйзенахе, я перестал понимать, что с вами делать. Вы для меня загадка, Лютор Гусс.

Священник бросил на него взгляд, полный усталого отвращения.

— Вы надо мной не властны, храмовник. Вы не можете меня задерживать, и я здесь не останусь, чтобы отвечать на ваши вопросы.

— Я спас вам жизнь, — напомнил Эйхманн.

— Ты погубил ее!

Гусс мгновенно переменился в лице — оно вспыхнуло гневом. Он удивительно ловко для раненого вскочил, сжал кулаки и сделал шаг к Эйхманну. Тот не отводил взгляд, подавляя желание выхватить оружие. Зрительный контакт был важнее.

— Вы о той девушке? — осведомился он спокойно и сочувственно. — Мне жаль. Я не знал, что вы так дорожили ею.

Еще миг в глазах Гусса пылал огонь. Он потряс кулаками, словно собирался пустить их в ход. А потом гнев его угас так же внезапно, как и разгорелся. Он сгорбился, поковылял назад к стене и снова сел. С лица сползло всякое выражение.

— Мы рисковали ею не просто так, — заговорил Эйхманн, тщательно подбирая слова. — Ей полагалось вас узнать. К тому же, если бы она осталась в разрушенном городе, вряд ли ей грозила бы меньшая опасность.

Гусс глядел с осуждением, не смягчаясь. Почему-то оказалось трудно смотреть в эти глаза: Эйхманн поймал себя на том, что ему стоит усилий не отводить взгляд. Несмотря на то что этот человек был изранен, убит горем и истощен, оставалось в нем что-то грозное, устрашающее.

— Зачем вы пришли? — горько спросил Гусс.