Герои Империи (сборник), стр. 257
Тайсс ни за что не дал бы никому из них своего соизволения. Даже в нынешнем своем надломленном состоянии важные дела старик мог доверить только Гуссу. Он так и сказал как раз перед тем, как Лютор собрался в путь.
— Нет никакого стыда в том, чтобы кто-нибудь другой взвалил на себя это бремя, — продолжил он свою мысль.
— Есть, и огромный стыд. И для вас, и для меня.
Старый наставник кутался в покрывало из козьей шкуры и дрожал. Кожа его стала нездорового цвета и покрылась пупырышками, в неверном свете свечей он напоминал зверька.
— Значит, ты возьмешь это на себя? — спросил Тайсс, глядя одновременно с надеждой и с опаской.
— Я молился, чтобы боги направили меня.
Наставник поднял брови, словно услышал что-то тревожное.
— И что тебе поведали боги?
— Что для меня все предопределено. Что это моя участь и мне нужно быть там.
— Не ищи свою участь во всем вокруг, юноша.
— Тем не менее.
Тайсс некоторое время смотрел с беспокойством, потом кивнул.
— Ну что ж, да пребудет с тобой, Лютор, милость Зигмара, — промолвил он слабым голосом. — Смотри не наделай глупостей. Я хочу еще раз посмотреть на тебя перед смертью.
— Я вернусь, — сообщил Гусс в своей обычной манере — бесстрастно и серьезно.
И вот, шесть дней спустя, после долгого перехода сквозь продуваемые ветрами пустоши, Гусс стоял на холме и ежился от холодного сквознячка внутри доспеха. Он старался получше подтянуть ремни, закрепляющие латные пластины. Нагрудник оказался столь же неудобным, сколь и тяжелым. На поверхность пришлось поспешно нанести знаки очищения, но некоторые стерлись, пока он сюда добирался.
Гусс достал небольшой клочок пергамента и развернул. Манускрипт лежал на латной перчатке, и казалось, что массивные готические буквы своим весом придавливают листок к тусклому металлу. Гусс читал — медленно, внимательно водя глазами по строчкам и шевеля губами.
'Самое важное — помнить о главных добродетелях.
Это сила, чтобы выстоять в бурю.
Это мудрость, чтобы понять ее истоки.
Это достоинство, чтобы увидеть ее изъяны.
Это бесстрашие, чтобы презреть ее мощь.
Следуя этим заповедям, ты можешь больше не бояться бури. Ибо тогда воистину ты сам станешь бурей'.
Гусс плотно сложил пергамент несколько раз, обернул полоской кожи так, чтобы получился ромбик длиной с его мизинец. Еще одной полоской кожи он крепко привязал получившийся пакетик ко лбу. Ромбик плотно прилег к голове, и с ним словно стало спокойнее.
Он посмотрел вниз, на деревню в долине. Судя по всему, донесения, поступившие в обитель недели три назад, совершенно правдивы.
Никто не мог сказать точно, откуда взялось чудовище. Одни болтали, что оно вылезло, все в какой-то слизи, из городского колодца; другие утверждали, что потихоньку прокралось от границы леса, до которой неделю идти пешком.
В чем никто ни мгновения не сомневался, так это в его мощи. Еще недавно Вайсмюнд по меркам здешних мест являлся вполне благополучным и бойким селением. Но чудовище сделало свое грязное дело, и теперь деревня лежала в руинах.
Гусс знал, что такое разруха, ему приходилось и раньше видеть жилые места, опустошенные войной или голодом. Но того, что предстало его глазам, он не ожидал.
Вот он каков, Хаос.
Сама земля вздыбилась, просунулась сквозь огромные плиты горной породы и расколола их. Из жирной почвы вылезли, словно змеи, побеги ползучих растений и обвили обрушившиеся стены и крыши. Лужицами стояла темная и вязкая, как смола, пузырящаяся жидкость; от нее на холодном ветру шел пар. Даже камни были истерзаны, уродливые разломы напоминали непомерно растянутые кричащие рты.
Над всей деревней висела странная пелена со сладковатым тошнотворным запахом. Над поселением клубились облака, хотя остальное небо оставалось ясным, и закручивались в крутую воронку, набухающую пурпуром, зеленью и желтизной. Из руин доносились непонятные звуки — то ли кто-то там захлебывался криком, то ли мучительно рыдал, а может, воинственно рычал и взревывал.
И больше ничего не слышалось. Немногие жители, кто не погиб при нападении чудовища, разбежались и попрятались. Теперь они могли только испуганно таращиться из убежищ да неразборчиво лопотать.
Гусс еще раз поправил на себе доспехи, взял на плечо боевой молот и твердым шагом пошел вниз по склону. Сапоги глубоко вминались в мягкую почву. Сладкий запах окутал его, когда он еще приближался к окраине деревни, и с каждым шагом усиливался.
В самом поселении дела обстояли еще хуже. Мухи черными тучами вились над истерзанными трупами. Мертвые тела уже распухли, кожа натянулась и кое-где треснула, ручейками сочились гной и кровь. Невидящие глаза уставились в никуда, лица свели гримасы невыносимой боли, растопыренные пальцы судорожно вцепились в рыхлую почву.
По самой земле, закрывая ее, медленно полз туман. Он, как живой, роился у дверных проемов осиротевших домиков, перекатывался и клубился, словно пар от вскипяченного молока. Ближе к центру деревни его дымка сгустилась и стала Гуссу по колено. Она казалась горячей на ощупь, словно свежая кровь.
Странные звуки словно шли за ним по пятам. Непонятные тени шарахались в сторону и на бегу сопели и гавкали. В лабиринте извилистых улочек, среди развалин, вдруг раздавались тяжелые и гулкие шаги, но кто там топает — видно не было.
Гусс шел вперед и ни на что не отвлекался. Его интересовало только одно существо. Исчадие скверны, которое все это устроило.
Которое принесло гибель деревне.
Существо Гусс встретил в развалинах старой часовни — оно высунулось оттуда, точно паразит из язвы на коже, и караулило, согнувшись и опираясь на витой посох.
Его позвоночник выпирал из спины и изгибался дугой, как боевой лук. Голова висела на растянутых сухожилиях и болталась, как у пьяного. Косматая вонючая шерсть сбилась колтунами, из нее выглядывала похабная козлиная рожа, голову венчали целых четыре пары острых, как пики, рогов. В темно-желтых мутных глазах плескалась неподдельная, беспримесная злоба. Ноги оканчивались раздвоенными копытами, а человеческие руки с длинными грязными ногтями впивались в витой посох. Со сгорбленных плеч свисал рваный плащ.
Из-под плаща и выползал странный туман, стекал по ногам существа, которые сгибались не как у людей, а в обратную сторону. Казалось, что оно непрерывно испражняется прямо на землю. Зловоние сгустилось и стало невыносимым, от одного только взгляда на этот кошмар съеденная Гуссом пища запросилась наружу.
Зрелище открылось невероятно мерзкое, но присутствовало в нем что-то неуловимое, от чего становилось еще тошнее. Чудовище казалось неправильным. Таких не существует. Земля отшатнулась, раскололась, расселась в стороны, когда оно возникло. Трава увяла и засохла. Насекомые сами по себе вылезли прямо из почвы, собрались в мельтешащие, жужжащие, рассерженные тучи.
Это не человек и не зверь — это воплощенный бред, гнойник скверны, порождение снов Темных Богов, застрявшее в этом мире, как заноза.
Чудовище посмотрело на Гусса с испепеляющей злостью.
— Смелый ты парень — пришел прямо сюда, — произнесло оно.
То, как оно говорило, оказалось страшнее всего — козлиная пасть, не предназначенная для произнесения человеческих слов, растягивалась и искажалась, словно лепила из себя каждый слог. Получалось понятно, но выглядело это несказанно дико и жутко.
— Тебе здесь не место, — отвечал Гусс. Его голос, обычно такой зычный, звучал приглушенно — словно застревал в мерзких миазмах. — Возвращайся туда, откуда явился, не то я тебя прикончу.
Козлиная морда не засмеялась, не зарычала, не осклабилась. Существо просто уставилось на Гусса, словно ему сроду не приходила в голову мысль, что кто-то его может прикончить.
— Ты священник? — спросил зверолюд с недоверием.
— Да, — ответил Лютор.
— Ну нет. Ты пока еще недосвященник.
Гусс прикинул молот по руке, оценивая его тяжесть и не сводя глаз с чудовища. Похоже, оно не умело быстро двигаться. Казалось, оно и пары шагов не проковыляет — завалится под тяжестью собственного сгорбленного хребта.