Герои Империи (сборник), стр. 251
Все слышнее становилось натужное дыхание — словно собака хрипит. Что-то сзади с шумом обрушилось — это тот, кто за ней гнался, на бегу расшвыривал мешающий ему хлам. Постукивая, посыпались сложенные в кучу древки для копий. Противник пер напролом и крушил все на своем пути.
Найти путь вниз прежде, чем он догонит ее, — только так можно спастись. Мила на бегу скользила взглядом по краю парапета в поисках торчащей где-нибудь другой лестницы. Как только девушка увидела впереди выглядывающую из-за края верхушку, левая нога провалилась в пустоту.
Девушка резко упала головой вперед, непроизвольно заорала, а сердце от ужаса пропустило удар. В какой-то жуткий момент под ней не оказалось вообще ничего, только зияющая пропасть между краем стены и землей внизу — такой твердой!
Она зажмурилась, напряглась — сейчас она грохнется на землю, вылетят наружу ее глупые мозги, а грудная клетка расплющится.
Но удара не последовало.
Мила медленно и отупело разлепила глаза.
Она висела на краю парапета, зацепившись за что-то одной рукой. Под ней пролегала городская улица, и до мостовой оставалось достаточно далеко, чтобы неминуемо убиться при падении. Да еще, словно в насмешку, кто-то оставил внизу большую связку стрел, они стояли остриями вверх и продырявили бы ее насквозь, как мокрую бумагу.
Мила покачивалась над пустотой, и до нее доходило, в каком она положении. Когда чувства вернулись, острая боль пронзила правую руку, на которой девушка висела. Показалось, что кисть почти оторвана, а предплечье выворочено из сустава.
С опаской, боясь осознать, что именно ее спасло, Мила подняла глаза. И встретила взгляд мужчины, который гнался за ней, — он лежал на животе на поверхности парапета, рука протянулась отвесно вниз и сжимала, как клещами, ее несчастное запястье. Другой рукой он, вероятно, крепко обхватывал какую-то опору — Миле было не видно.
Зато она видела, что мужчина в бешенстве.
— Я сейчас вытяну тебя оттуда, — сдавленно прохрипел он. Лысина от напряжения вспотела. — И если ты, толстозадая сука, хоть носом шмыгнешь, пока я буду тащить, я переломаю тебе все кости до единой.
Глава семнадцатая
Наступил рассвет, но легче не стало. Гусс шел всю ночь напролет, лишь ненадолго останавливался перекусить. Если все время двигаться, то не так страшно. Правда, его не подстерегли никакие чудовища, и он без помех преодолел значительное расстояние.
С восходом солнца он взобрался на вершину безлесного холма, возвышающегося над верхушками деревьев. Постоял, обозревая раскинувшиеся перед ним дебри, прислонился к сухому стволу и сполз по нему на землю.
Позволил себе чуть прикрыть веки, и тут же навалилась усталость, потащила его в объятия крепкого сна, от которого он уже почти отвык.
Помня о грозящих опасностях, Гусс боролся со сном как мог — взбадривал себя повторением молитв, снова и снова.
«Спать нельзя! Спать нельзя…»
Когда он проснулся, солнце стояло высоко. Ветерок шевелил ветви деревьев.
Он вскинулся, нашаривая боевой молот и озираясь — не атакуют ли со всех сторон мутанты.
Но никто не нападал. Унылый ковер леса у подножия холма шелестел листвой и будто бы смотрел на Гусса снизу.
Он потряс головой и уронил молот.
«Ты поступил глупо. Нужно быть сильнее».
Гусс отстегнул от пояса тыкву-горлянку, выдернул пробку и отпил глоток. Несвежая вода имела солоноватый привкус. Священник потянулся, чувствуя, как заныли все связки. Внимательно огляделся.
Оказывается, он ушел далеко на восток. В чаще леса трудно держать курс на некую цель, поэтому Гусс не сомневался, что извилистые тропки и холмистый рельеф увели его в сторону от первоначального направления. Хотя вообще-то не очень понятно, куда именно он идет. Смутный, переменчивый мысленный образ явился ему за много шагов отсюда. Может, Гусс несколько дней будет блуждать вокруг своей цели, а может, наткнется на нее в ближайшие часы.
Он закупорил тыкву и повесил на пояс. Зажмурился и открыл рот, пробуя воздух на вкус, чувствуя, как бьется пульс земли.
«Дальше на восток. Как всегда, дальше на восток».
На мгновение перед ним возникло неясное видение, и он открыл глаза.
Что-то золотистое, словно лен на солнце. Лицо — испуганное, умоляющее.
Гусс затряс головой, прогоняя обрывочный морок, и набрал полные легкие воздуха. Над ним раскинулось ясное небо. Далеко на горизонте, где море листвы сливалось с сероватой дымкой, было видно стаю птиц, летящую на юг.
Возвышенная картина. Можно сказать, полная безмятежность.
«Ну все, пора».
Он поднял молот на плечо и пошел — снова туда, в эту даль и глубину, под неохватный полог леса.
— Как твоя рука? — поинтересовался охотник на ведьм.
Мила не ответила. Она даже не потрудилась бросить на него сердитый взгляд, потому что он, кажется, невосприимчив к сердитым взглядам. С того времени, как они выехали из города, он обходился с ней с неизменной учтивостью, и это почему-то все усложняло.
Ей не в диковинку и враждебное, и даже высокомерное отношение — оно являлось частью ее жизни, сколько она себя помнила. Гораздо труднее осознать, что благородный человек общается с ней на равных — по крайней мере внешне. Гусс никогда так себя не вел. Даже когда они странствовали вместе, он всегда обращался к ней в таком тоне, каким разговаривает отец со своенравным, беспутным ребенком.
— Похоже, ты думаешь, Мила, что я тебе враг, — сказал Эйхманн. Он ехал верхом легко и даже грациозно, изящно держа поводья руками в добротных перчатках коричневой кожи. Широкие поля шляпы снова закрывали и глаза, и темные круги под ними. — Я не знаю, что тебя заставляет так думать.
Мила с опаской поглядывала с мула, на которого ее усадили, и чувствовала себя крайне неуютно. Сама мысль, что она тоже запросто может ехать верхом, никак не укладывалась в голове. Было неудобно и казалось, что она выглядит как дурочка. Мужчины вокруг нее держались в седлах с той же легкостью, что и Эйхманн. Кто-то просто смотрел на дорогу, иной тихонько болтал с соседом. Их плащи украшали эмблемы Храма Зигмара. Оружие все держали наготове.
За ними тянулся длинный хвост пеших бойцов. Мила с горем пополам сумела повернуться в седле и посмотреть назад. Фанатики шагали с восторженными лицами, распевали вечные гимны Зигмару и явно с нетерпением ждали начала боя. Они прониклись доверием к Эйхманну почти так же быстро, как раньше к Гуссу. А вот простые алебардщики и мечники, защищавшие Эйзенах еще до появления Гусса, еле переставляя ноги, тащились растянутыми колоннами и смотрели на возглавляющих шествие с тревогой и подозрением. Они относились к происходящему отнюдь не с радостью, а с мрачной обреченностью, просто слишком хорошо знали, что их ждет, если они ослушаются приказов Церкви.
— Если бы при нашей первой встрече я знал, кто ты такая, — продолжал Эйхманн, — я бы ни за что не стал говорить с тобой так, как говорил.
Вроде его слова не содержали и тени издевки, но Мила не могла заставить себя поверить ему. Его манера общаться была какая-то неприятно гладенькая. Не то что у Гусса — тот всегда выражался резко и непримиримо. Охотник на ведьм насквозь городской — какой-то изворотливый, а может, за этим стоит некий расчет.
— У нас впереди долгий путь, — заметил он. — Буду рад услышать от тебя хоть слово прежде, чем мы достигнем цели, даже если это слово будет столь же недружелюбным, как выражение твоего лица сейчас.
Мила фыркнула.
— Почему бы вам не обратиться к вашим обычным методам? Ну, тем самым, которые позволяют услышать именно такие слова, какие вам нужны.
Эйхманн улыбнулся мимолетной улыбкой человека, которого все боятся и ругают на чем свет стоит, так что это отношение окружающих давно перестало его задевать.
— Только если ты настаиваешь, — отвечал он ровным голосом. — Но я бы предпочел этого не делать. Разве мы не можем поговорить как добропорядочные люди?