Герои Империи (сборник), стр. 204
Потрескивающие праздничные костры остались далеко, а вместе с ними и шум празднования — он теперь едва слышался. Эйхманн стал двигаться свободнее, словно ему не нравилось даже находиться рядом с веселящимися людьми.
— А что, начальник, — поинтересовался Удо, — нельзя было дождаться, покуда кончится праздник?
— Тебе, что ли, жалко его пропускать?
Удо постарался выкинуть из головы мысли о «Белом быке» и бочках с дешевым пивом, которых там навалом.
Возможно, оно и к лучшему — ну его в преисподнюю, это пиво.
— Нет, что вы, — ответил он не вполне уверенно. — Я ведь живу ради работы.
— Это обнадеживает, — сказал Эйхманн.
Охотник на ведьм остановился и присел на корточки возле тяжелой железной крышки канализационного колодца. Вытащил связку ключей и принялся звенеть ею в поисках нужного. Удо с сомнением уставился на крышку.
— Вы уверены? — спросил он. — Нам туда, вниз?
Эйхманн кивнул:
— Боюсь, что да. Так мы проберемся в подвал под домом Бохфельса.
Помощник безропотно вздохнул.
— Вечно эти подвалы.
— Ну да. Надо думать, они догадываются, что под городом — сплошные подземные ходы.
Эйхманн вставил ключ в замок и со скрипом повернул; тот открылся. Охотник на ведьм ухватился за край крышки обеими руками и потянул вверх. Она не сдвинулась ни на йоту.
— Что, туговата, а? Начальник?
Удо наклонился, взялся за край, крякнул. Крышка выскочила. Повеяло такой отвратительной вонью, что Удо брезгливо скривился.
— Благодарю, — обронил Эйхманн и спустил ноги в отверстие. Лаз оказался узким, но человек вполне мог протиснуться. — Давай за мной вниз.
Эйхманн по колено погрузился в медленно ползущий поток поганой жижи. От запаха перехватило дыхание, охотника на ведьм замутило. Но он пошел, стараясь не обращать внимания на то, что пакость затекает в высокие сапоги через верх.
Сзади шумно спрыгнул Удо, из-под его ног полетело месиво из мусора, нечистот и отбросов.
— О кровь Зигмара, — бросил он раздраженно, беря, по своему обыкновению, молот в левую руку, а правой зажимая нос. — Никогда к этому не привыкну.
Эйхманн снял с пояса светильник в железном кожухе. Чиркнул огнивом, загорелось слабое пламя. Еще несколько мгновений он регулировал сложную систему линз, и вот фонарь отбросил лучи на стены водостока.
Перед ними утекала в темноту целая река мутно-коричневой жижи, она пенилась и воняла тухлятиной. Над самой головой изгибалась аркой крыша туннеля, выложенная блестящим кирпичом.
Стены были поделены на неравные части каменными столбами. На них виднелись вырезанные руны, угловатые, полустершиеся — наверное, очень древние.
Удо сплюнул.
— Гномы, — бросил он. У него это слово прозвучало как ругательство.
— Это было давным-давно, — сказал Эйхманн, осторожно ступая в потоке сточных вод и высоко поднимая светильник. — Теперь тут только я, ты и — когда мы спустимся достаточно глубоко — кучка мерзких еретиков.
Удо тяжело топал за начальником, морщась от зловония.
— Скорей бы уж еретики, — заметил он и с готовностью помахал молотом.
Когда раздались первые крики, Мила засмеялась, решив, что это праздничный розыгрыш. Она хохотала, держась за бока, пока не увидела, что через ворота проникли чужие, а свои падают замертво.
Несколько мгновений она тупо стояла, покачиваясь и не в силах сообразить, что происходит. Голова кружилась от мелькания пламени и от крепкого пива, которого она выпила многовато.
В свете костра возникла фигура отца Рейлаха. Он выглядел как-то не так. Лицо его осунулось и стало похоже на череп, кожа натянулась и даже кое-где порвалась. Засохшие черные струйки крови покрывали блеклое тело и напоминали татуировки. Старик очень странно шел, словно колени у него закостенели и не сгибались. Он вертел туда-сюда утратившей человеческий вид головой, точно что-то искал.
— Порадуйте старика, — хрипел он. От его голоса стыла кровь, как от ледяного дыхания Морра. — Порадуйте старика. Ну, порадуйте же старика…
Мила замерла на месте. Священник вперил в нее невидящий взгляд. Рот распахнулся в жутковатой ухмылке, кожа в уголках губ треснула и разошлась.
— Девочка! Ну поди же сюда и порадуй старика.
Он двинулся на нее, растопырив руки. За ним в свете костра обозначились еще фигуры, и ничуть не лучше: они тоже шаркали, припадали на обе ноги и лопотали. Лица тускло-серого цвета покрылись пятнами. В отблесках пламени поблескивали торчащие кости, белые и почему-то сухие, как каменная соль.
Мила заорала. Развернулась и со всех ног бросилась наутек, подальше от кошмарных незваных гостей. Хмель мгновенно выветрился, остался только леденящий пронзительный ужас.
Все односельчане, мужчины и женщины, тоже бросились кто куда. Никто не смог вынести зрелища наползающей шаркающей толпы жутких нелюдей. Только что вокруг царили смех и радость, и вдруг сам воздух стал мерзким на вкус — словно первобытный страх разлился вокруг, заметался в свете пламени, отскочил от стен домов и утоптанной земли.
Мила промчалась мимо лачуги старого Питера, не понимая, куда бежит и зачем. Сердце колотилось в грудной клетке, как зверек, пытающийся выскочить на волю.
Внезапно девушка вспомнила: Маргрит!
Мила остановилась как вкопанная. Вдруг в разных концах деревни заполыхало. Весь Хельгаг накрыла путаница дергающихся красных отсветов и черных теней, отовсюду слышался плач и крики невыразимого ужаса.
— Маргрит! — завопила Мила в темноту. — Маргрит, подруга! Где ты⁈
Там, откуда она только что унесла ноги, продолжали кричать. Захлебывались от страха женские голоса. В ужасе визжали мужчины — пронзительно, по-бабьи. Мила сроду не слыхала, чтобы они так кричали, и от этого кровь стыла в жилах еще пуще, чем от зрелища ходячих мертвецов.
Девушка влетела в домишко Питера. Старый беззубый дурень когда-то служил в полку, и все знали, что у него где-то хранится меч, которым он безумно дорожил.
— Помилуй меня, Шаллья, мир сошел с ума, — бормотала Мила и торопливо рылась в кучах неопрятного барахла. Снаружи по-прежнему кричали, и шум слышался все ближе.
В лачуге стояла темень, хоть глаз выколи. Стало страшно.
«Надо убираться отсюда!»
Она отодвинула тяжелый деревянный остов грубой лежанки, и пальцы наткнулись на что-то металлическое.
«Надо убираться! Брось!»
Мила ухватилась за рукоять и поволокла наружу длинный клинок. Он за что-то зацепился, и она снова прокляла все на свете.
«Брось!»
Плечо обхватили холодные твердые пальцы.
Она дернулась, чтобы высвободиться, снова вскрикнула, и меч выпростался. Ничего не видя от страха, девушка замахнулась.
Лезвие прямо в старых ножнах, обмотанных кожей, огрело по плечу схватившего ее урода, и тот ослабил хватку. Мила замахнулась снова и снова, намереваясь и дальше дубасить того, кто пролез за ней в лачугу, кто бы это ни был.
Шаткая дверь домика распахнулась под порывом горячего от пламени ветра, и внутрь проник зловещий свет пожара. Мила на расстоянии вытянутой руки увидела безобразную рожу отца Рейлаха. Свихнувшееся страшилище по-прежнему ухмылялось.
— Порадуй старика, — прошипело оно и потянулось к добыче. Из высохшего рта сыпались оставшиеся зубы. — Иди сюда, девочка, порадуй старика.
— Да чтоб ты сдох! — завопила Мила, чудом ухитрившись наконец обнажить клинок и взять его на изготовку.
Она понятия не имела, как им дерутся. Ухватилась за длинную рукоять обеими руками и взмахнула оружием, как крестьянин машет тяжелой и неудобной косой.
Сталь зацепила тело нелюдя, но он, казалось, не почувствовал боли. Рейлах упорно шел на Милу, прихрамывая и не обращая внимания на удары, любой из которых свалил бы живого человека насмерть. Девушка пятилась, пока позволяла теснота домика, и махала мечом, и рубила. Полетела в сторону отсеченная кисть, а старик все наступал. Лезвие глубоко вонзилось в выставленную вперед ногу, но он шагал и шагал, только хромать стал еще сильнее.