Герои Империи (сборник), стр. 15

Грюнвальд помотал головой, пытаясь стряхнуть сонную одурь. Холодная помятая одежда липла к рукам и ногам.

— Доброе утро, герр Грюнвальд, — послышался знакомый голос, и Андреас, обернувшись, увидел Питера Ферштолена.

— Советник, — откликнулся он с искренней теплотой.

Ферштолен подошел ближе, и они с Грюнвальдом обнялись.

— Мне сказали, что за мое спасение нужно благодарить вас.

Ферштолен пожал плечами.

— Моя заслуга здесь не так уж и велика. Шварцхельма можно уговорить, если уметь выбирать слова. Но в бою участвовал и капитан алебардщиков по фамилии Блох. Если вы кому и обязаны жизнью, так это ему.

— Ага, знаю такого. Он успел вернуться к Бастиону?

— Я сражался с ним плечом к плечу перед тем, как явился Бык Рока. Если капитан жив, то генерал станет его искать. Люди познаются в бою. Блох укрепил свою репутацию.

Грюнвальд неожиданно ощутил укол стыда.

— А я всех подвел, — проговорил он под нос.

— В чем же вы всех подвели? — нахмурился Ферштолен. — Вы обороняли гряду дольше, чем можно было ожидать. Командующие поступили глупо, не прислав подкрепление раньше, и я говорил им об этом. О вас никто не скажет худого слова, Андреас.

Эти слова не сильно утешили Грюнвальда. Он понимал, что продержался столько, сколько смог. Еще немного — и весь его отряд погиб бы. Но Шварцхельм строго требовал исполнять приказы, а Грюнвальду приказали охранять дорогу. Он не справился. Хельборг в конце концов сумел пробиться, но насколько раньше он прибыл бы, не перекрой кряж зверолюды?

— Я не волнуюсь о худой славе, — сознался Андреас. — Осуждение соратников меня не пугает. Но Шварцхельм… Он ничего не прощает просто так.

— Он никак ничего не прощает, — мрачно откликнулся Ферштолен, — но вам не за что себя казнить. Сражение выиграно, зверолюды разбиты. Доверьтесь мне, Грюнвальд. И мы снова отправимся в бой под началом Шварцхельма, как обычно. Вы уже сто раз завоевали его доверие. Он не забудет об этом.

Грюнвальд перевел взгляд на мрачную панораму Котла. По скалам бродили целые колонны людей, собирая с убитых оружие. Впереди ждало немало работы. Мечи стоили недешево, и потому их старались вернуть в имперские арсеналы. А зверолюды останутся гнить там, где повалились, и Котел еще многие месяцы будет помнить развернувшееся здесь кровопролитие, даже после того как падальщики обглодают последнюю кость.

— Это вы так говорите… — пробормотал Грюнвальд.

На расчистку поля боя ушел не один час. Солдат, не успевших снять броню, в которой они сражались весь день, отправили на дно Котла собирать ценные вещи и готовить тела павших к массовому сожжению. Работа была тяжелой — то один, то другой солдат натыкался среди уродливых звериных трупов на остекленевшие глаза товарища, так и не успевшего увидеть победу.

Пока одни солдаты шеренгами продвигались по низине, другие возводили высокие погребальные костры. Вскоре выросли две огромные кучи дров. Зверолюды, в отличие от погибших людей, не удостаивались почетного погребения. Возле обеих куч напевали молитвы жрецы, но если у одного костра возносились благодарности отдавшим жизнь и звучали просьбы благословить их души, то у второго, предназначавшегося для зверолюдов, раздавались литании экзорцизма и проклятия. Когда солнце поднялось повыше, дрова подожгли, и в воздух взметнулось пламя. Одно за другим тела с трудом затаскивали на костер и кидали в него. Постепенно едкий запах горящей плоти перекрыл трупное зловоние. В серое небо повалил двумя столбами густой черный дым.

Вернувшись на привычный наблюдательный пункт на вершине Бастиона, Шварцхельм следил, как выполняется мрачная работа. Теперь, когда бой закончился, он вернулся к обязанностям генерала. Его доспехи отмыли от крови, а меч снова начистили до блеска. Но настроение Шварцхельма оставалось мрачным. Рейксгвардия по приказу Хельборга отступила на позиции на дне Котла. Несмотря на объем работы, оба командира избегали друг друга. Младшие командиры Шварцхельма, чувствуя его гнев, старались не попадаться ему на глаза, сосредоточившись на собственных задачах, и только Группен осмелился по необходимости нарушить одиночество генерала. Но затем ушел и он — подготовить рыцарей Пантеры к переходу до Альтдорфа.

Шварцхельм стоял на утесе, погруженный в раздумья. Отчего же Хельборг так раздражал его? Это усталость в нем говорила или нечто иное, более глубокое? Положение дел на войне изменялось ежечасно, и Рейксгвардия могла задержаться по тысяче самых разных причин. Несмотря на все усилия, звери все-таки перекрыли ей путь. Но правда ли маршал примчался сюда так быстро, как только смог? Он ведь часто так поступал, появляясь в последний момент и спасая ситуацию. Вряд ли, конечно, Хельборг заранее планировал свои появления, просто пользовался моментом, чтобы подкрепить репутацию. И все же…

— Мой сеньор? — осторожно позвал кто-то, и генерал, обернувшись, увидел адъютанта Феррена, побледневшего от страха.

— Да?

— Тот человек, которого вы искали, Блох, — он нашелся.

Это была хорошая новость, и Шварцхельм почувствовал, что настроение его слегка улучшилось. О Хельборге можно поволноваться и позже. В первую очередь стоило переживать о собственных бойцах.

— Пусть подойдет.

Феррен отошел, и на его место шагнул Блох. Выглядел он невзрачно. Невысокий, крепко сбитый, пожалуй, даже толстый, с грубыми чертами лица — с широким носом, кривым от постоянных переломов, и явно крестьянским лицом. Низко посаженные брови, поджатый рот — капитан больше походил на забияку из таверны или на обычного вора. Но Шварцхельм по опыту знал, что ценность человека определяется поступками, а не родословной. Если бы Блох не вмешался, генерал потерял бы Грюнвальда, одного из самых доверенных соратников. Одно это компенсировало любые недостатки.

— Герр Блох, — начал Шварцхельм, стараясь говорить мягче, — вы знаете, зачем я вас искал?

Капитан не очень твердо стоял на ногах — он получил несколько ранений, плечо его колета покрывала корка запекшейся крови. Но, к его чести, держался он неплохо и смотрел прямо. Не всякий боец находил силы вынести взгляд генерала.

— Нет, господин.

Шварцхельм куда больше привык к обращению «мой сеньор» — учитывая его звание и положение, это было более уместно. Но Блох об этом явно не знал, и генералу это понравилось. Перед ним стоял вояка, а не чиновник.

— Командующего обороной южных подступов вынудили отступить. Ваше вмешательство спасло жизнь ему и многим его людям. Я бы прибыл на помощь слишком поздно. Это очень храбрый поступок, капитан.

Блоху стало неуютно. Как и многие люди его сорта, он знал, как реагировать на оскорбления, угрозы и подшучивания, но совершенно не умел принимать комплименты.

— А. Спасибо, господин, — протянул он, явно не предполагая, что еще сказать.

— Как давно вы состоите на службе у императора?

Вот на это у капитана ответ нашелся сразу:

— Десять лет, господин. Юнцом вступил в ополчение.

К двадцати годам меня приняли в штатные войска алебардщиком. Повысили до капитана в прошлом году, когда Эрхардта при Крейсберге убили.

— Хорошо, — одобрительно кивнул Шварцхельм. — Вы набирались опыта тем же путем, что и я.

Пока генерал говорил, он внимательно разглядывал стоящего перед ним капитана, оценивая его характер по тому, как он держался, как отвечал, вслушиваясь в едва уловимые изменения интонации, выдававшие бойцовский темперамент, — точно так же берейтор выбирал бы лошадь.

— Дела в Империи нынче обстоят не лучшим образом, Блох, — продолжил Шварцхельм, позволяя себе несколько уклониться от исходной темы разговора. — Многие из власть имущих этой самой власти не заслуживают. Многие, у кого власти нет, распорядились бы ей более мудро. Вы — человек военный. Вы повидали армии, где командуют глупцы, а люди достойные из-за них гибнут.

Капитан ничего не ответил, но в его глазах промелькнуло понимание.

— Но в бою всегда появляются возможности. Мужество, если оно есть, обязательно проявляется. В Империи существуют люди, которые знают цену таланту и умеют закрывать глаза на простое происхождение. Император, храни его Зигмар, — один из таких людей. И это ему, а не родословной я обязан своим положением. Точно так же поступаю и я. Мне нужны достойные люди рядом. И я бы хотел, чтобы вы вошли в их число.