Герои Империи (сборник), стр. 129

Спать не получалось, и Лейтдорф принялся разбирать документы на столе. Это отогнало сон окончательно. По большей части ему попадались обычные приказы и донесения, описывающие скучные мелкие подробности жизни поместья. Спор по поводу земли на границе Штирланда, поправки к размерам податей для мелких хозяйств, прибытие делегации из Виссенланда для обсуждения ставки налога на винную торговлю. На всех бумагах разборчивым отцовским почерком — заметки или распоряжения секретарю. И всюду его подпись, размашистый росчерк.

Лейтдорф вспомнил, что однажды в детстве подсмотрел, как работает отец. В Авербурге ему удалось улизнуть от нянь и, таясь в тени, прокрасться по лабиринту коридоров к его кабинету. В то время маленький Руфус воображал, что папа только и делает, что восседает на золотом троне, объявляет войны или заключает мир, а армия рыцарей и магов-воинов повинуется его слову. Вместо этого он увидел Мариуса за столом, примерно таким же, за каким сам сейчас сидел. Отец склонился над пергаментом и что-то писал в колеблющемся свете свечи.

Руфус вспомнил, как он улыбнулся — по усталому лицу разбежались морщинки, — и подозвал его.

— Тебе это не грозит, юноша, — молвил он, небрежно указывая на груду листов пергамента. — И скажи спасибо. Это достанется по наследству Леопольду.

Конечно же, Руфус тогда не понял, за что тут благодарить. Шли годы, он мужал, и взрослый из него получился так себе: злопамятный, испорченный, жирный. Отец почти не замечал его. Руфус пытался привлечь его внимание как только мог: устраивал безумные пьянки и балы, тащил в постель всех женщин, каких получалось, и после прогонял прочь, объедался и упивался допьяна, пока крестьяне на полях гнули спину, чтобы у него не переводились еда и вино. Даже когда появилась Натасья, он продолжал удовлетворять свою разнузданную грубую похоть: ехал в отдаленную деревню возле какого-нибудь своего поместья и выбирал девушку для утех, не обращая внимания на недовольство бесправных холопов. В последний раз, несколько месяцев назад, девчонку оказалось очень трудно принудить к покорности. Она оставила ему на память несколько царапин. Он до сих пор помнил ненависть и вызов в ее глазах, мокрых от обжигающих, яростных слез.

Как же он жалок. Он стал посмешищем, объектом безотчетной ненависти. Любили его только те, кто, как слепая Герта, без остатка растворился в жизни рода Лейтдорфов и не видел, подобно ей, степени его грехопадения. Вдобавок, конечно, еще и отец начал терять разум, и все надежды пришлось оставить. Мариус тогда всюду видел заговоры и войну и кричал по ночам. Может, наконец одолев старика в схватке, Воргаз Железная Челюсть явил милосердие.

Лейтдорф отодвинул бумаги в сторону. Вот достояние его семьи, его наследство. Под кучей бумаг пальцы нащупали небольшую книжку в кожаном переплете. Лейтдорф прекрасно понимал, что пора ложиться отдыхать, потому что завтра силы понадобятся, но все же раскрыл находку. Почти все страницы пестрели рукописными пометками, в том числе сделанными почерком Мариуса. Некоторые оказались начертаны столь же уверенно, как его подписи на документах; другие — нацарапаны нетвердой рукой, словно в спешке.

Он стал читать. Некоторые записи не удалось разобрать, в других не улавливался смысл. Может, отец написал это, когда его разум уже давал сбои.

Вдруг Руфус заметил слова, словно специально здесь написанные, чтобы у него заледенело сердце. Он выронил книгу. Она со стуком упала на стол и раскрылась как раз на этой странице.

Лейтдорф замер, ошеломленный. Не пришлось перечитывать, чтобы осознать написанное черными чернилами, отчетливо, ясно как божий день.

«Ее зовут Натасья. И она убьет меня».

Ферштолен еще бежал, но силы начали оставлять его. Плащ развевался за плечами и довольно сильно мешал. Дома мелькали с двух сторон, он не успевал их разглядеть. Лунный свет посеребрил окрестности, но пятна тени казались темными как чернила и глубокими как омуты.

Вокруг не было ни души. Он понятия не имел, где находится. Может, страх вел его в определенное место. А может, нет. Некогда думать. Ноги подгибались, мышцы отказывали. Ему конец, это не вызывало сомнений.

Он свернул за угол и попал на небольшую площадь. Высокие здания со всех сторон загораживали свет, и Питер оказался словно в колодце темноты. Перестук костей стал громче — его настигали. То, что за ним гналось, уже совсем рядом, еще чуть-чуть — и оно его схватит.

Ферштолен резко свернул влево, пытаясь обманным маневром сбить преследователя с толку. Что-то зацепило его за полу, разорвало кожаный плащ. Звук шагов эхом метался в замкнутом пространстве, и казалось, что по площади бегут со всех ног сразу несколько Ферштоленов. Эта жестокая иллюзия только усилила ощущение одиночества.

Твердые, как у скелета, пальцы снова ухватили его за полу плаща, раздирая дорогую прочную кожу, словно тончайшее кружево. Еще один рывок, и призрак вцепится в него.

Питер резко повернулся и замахнулся кинжалом. Мельком он увидел физиономию чудовища. И чуть не промахнулся. Изуродованное лицо лишили кожи и глаз, утыкали латунными шипами, зубы выглядели острыми как иглы. Пустые глазницы светились во тьме лиловым светом, как адские огни. Лезвие Ферштолена оцарапало остатки плоти — раздался визг, совсем не похожий на голос человека.

Он снова пустился бежать, сердце колотилось, пот заливал глаза. Существо не отставало. Оно неслось следом и хрипело. На кинжале не осталось крови, только обрывки сухой кожи и сухожилий.

Ферштолен все разглядел. Этот ходячий кошмар сделали из человека, которого он знал. Лицо Тохфеля, точнее, то, что от него осталось, все еще узнавалось, хотя черты его искажали боль и внушенная ненависть.

Когти дотянулись до Питера, один разорвал одежду, процарапал сзади шею до крови. Ферштолен взвыл от боли, уворачиваясь от жуткого прикосновения, оступился и полетел на землю.

Он перекатился на спину, поднял кинжал, чтобы защититься от нового удара когтей, — как раз вовремя. Одеяние с бывшего Тохфеля сползло, и стало видно, как его перекроили. Под тонкой тканью он был совсем голым, от человеческого тела осталось немного. Он состоял только наполовину из плоти, наполовину — из костей и железа, его оживила потусторонняя сила, а поддерживали в активном состоянии некие злые чары. В истерзанные мышцы воткнулись изогнутые и зазубренные шипы. В грудной клетке прорезали глубокую дыру, сквозь которую виднелись ребра. Внутри изуродованной груди билось сердце, только ненастоящее. Оно зловеще светилось и пульсировало, его удерживали железные ленты и обрамляла восьмиконечная звезда. Остатки плоти вокруг жуткого органа свернулись и усохли, словно опаленные идущей изнутри адской энергией. Слышался резкий обволакивающий запах жасмина, такой сладкий, что хотелось умереть на месте.

Чудовище снова полоснуло когтями, как косой, возле самых глаз Ферштолена. Он отчаянно отмахивался кинжалом, движимый исключительно страхом.

Вот теперь уж точно конец. Переделанный Тохфель оказался втрое сильнее, его нечеловеческие лапы ловко прижали Питера к земле. Когти снова сверкнули у самого лица, Ферштолен едва успел отразить их лезвием. Удар — и кинжал полетел в сторону, закрутился на земле. Все, теперь он безоружен. Шпион посмотрел в лицо убийцы. Это уже не человек. Чудовище ощерилось, обнажив ряд острейших зубов, которыми его снабдила Натасья, затем ухмыльнулось еще шире, казалось, щеки его вот-вот лопнут.

— Ферштолен, — повторило оно в третий раз, как будто имя того, кто сейчас погибнет, придавало ему сил. Челюсти распахнулись, готовясь загрызть жертву.

Вдруг вспыхнул свет, Питер на мгновение ослеп. Кто-то, находящийся совсем рядом, нанес удар, и Ферштолен почувствовал, что жуткое создание подлетело в воздух. Обретя свободу, он засучил ногами и потер глаза. В поле его зрения из темноты шагнуло нечто огромное и тяжеловесное. Лунный свет засверкал на длинном лезвии меча, изукрашенного рунами, с выгравированным на поверхности знаком кометы.