Висельное древо (ЛП), стр. 8

Секвестрация... Бывают такие ужасные сущности, которые проникают в голову и заставляют натворить дел — как физических, так и магических. Им всё равно, они используют тебя до конца и позволяют умереть. Ведь злоупотребление магией превращает мозг в швейцарский сыр.

Мистер Панч был одной из таких сущностей.

Впрочем, подобные случаи редки. Скорее всего, Кристина была практикующей. Магического таланта как такового не существует, любой может научиться магии так же, как научиться играть на гитаре. Просто попытка сыграть вступление к «Лестнице в небо» вряд ли вас убьёт. По крайней мере, не напрямую. К тому же магия не осваивается сама собой, кто-то должен научить основам — пусть даже это всего три аккорда и энергичный бой по струнам.

Доктор Вон согласилась, секвестрация маловероятна.

— Самоучка? — спросил я.

— Патология не может нам сказать как именно, — ответил он. — Но по довоенной литературе, полностью обученные практики редко наносили себе такие повреждения.

В конце концов, одна из главных целей обучения — не убить себя.

— Значит ли это... — начала Гулид. — ...что она занималась магией в момент смерти?

— Ты сказала слово на букву «м», — заметил я, но Гулид проигнорировала меня.

— Не обязательно, — ответила доктор Вон. — Принятые ею ПМА могли поднять давление настолько, что сосуд, ослабленный органическим поражением, лопнул. Судороги и другие симптомы были лишь сопутствующими факторами смерти.

Наличие предшествующего заболевания не поможет Оливии Макаллистер-Темз, сам факт поставки наркотиков уже является противоправным действием и не может служить оправданием по закону. Всё равно непредумышленное убийство. Всё равно максимальный срок для Оливии — пожизненное заключение, а для меня — жизнь в дерьме по уши.

— Если Кристина была ученицей ведьмы... — сказала Гулид.

— Волшебника. — поправил доктор Валид одновременно со мной, — Практикующей.

Гулид обменялась взглядом с доктором Вон.

— Какая разница. Если она была ученицей и если её не учили самостоятельно, кто её учил?

— Хороший вопрос. — сказал я. — Может быть, стоит спросить об этом её отца?

3. Вождение в состоянии радости

Вопреки тому, что показывают по телевизору, нельзя просто подойти к скорбящему родственнику и начать задавать ему сложные вопросы — ну, разве что вы подозреваете, что это он совершил преступление, и даже тогда от вас ожидают наличия хоть каких-то доказательств. Сначала нужно согласовать допрос со старшим следователем или с инспектором, отвечающим за тактическое руководство — а в данном случае это была Стефанопулос. И она хотела знать почему.

— Есть некоторые свидетельства, что Кристина Чорли могла быть практикующей, — сказал я и объяснил выводы доктора Валида и Вона, что привело к тому, что Стефанопулос задала те же вопросы, что и я. Так что я поделился с ней тем же отсутствием ответов, которые получил от докторов Валид и Вон — в полиции это называется «фокусировка информации». Сначала вы определяете, чего не знаете. Следующий шаг — найти подходящего типа и допрашивать его, пока не получите ответы. В старые времена нас не слишком волновало, имеют ли эти ответы хоть какое-то отношение к фактам, но сейчас мы стали гораздо придирчивее.

Стефанопулос отправила нас в офис Сивелла.

— Да. Ладно, — сказал он. — Но это должно быть сделано с долбанной тактичностью и дипломатизмом.

***

На самом деле Мартин Чорли жил не в Лондоне, а за пределами М25, в доме священника XVIII века стоимостью два миллиона фунтов рядом с Хай-Уиком. К счастью, мне и Гулид не пришлось тащиться по М40, потому что мистер Чорли, официально опознавший свою дочь утром, уже перебрался на работу в Сити. Он наотрез отказался от офицера по связям с семьёй — многие так делают — но уже дал показания сразу после опознания. Для полицейских «близкий родственник» часто рифмуется с «главным подозреваемым», так что мистеру Чорли уже был посвящен довольно большой раздел в ХОЛМС. Из него мы с Гулид получили все ключевые детали, дата рождения, школа, университет, история работы, большой семейный дом и дополнительная квартира председателя над офисом на Литтл-Бритен.

— Что, нет виллы в Тоскане? — спросил я.

— Он предпочитает Америку, — сказала Гулид, просматривавшая двадцатилетнюю историю путешествий. — Вашингтон, Нью-Йорк, Майами, пара поездок в Атланту — большинство из них связаны с работой.

Как и поездки в Берлин, Париж и Женеву — в качестве председателя некоего Фонда общественной политики. Была полезная пометка от того, кто проводил первичную проверку, «Влиятельный аналитический центр, будьте осторожны». Я проверил адрес, и мы с Гулид отправились испытывать на прочность свои навыки деликатного общения.

К обеду ветер усилился, и на Ладгейт-Хилл курильщики во время перерыва жались под ненадёжными навесами — такими их делают на современных зданиях, чтобы отпугнуть бездомных, — пытаясь получить дозу никотина до того, как наступит переохлаждение.

Движение в Сити в дождь всегда раздражает, и Гулид тоже была раздраженной, после того как мой объездной манёвр вокруг собора Святого Павла поставил нас за фургоном доставки «Окадо» на двадцать минут. К счастью, он свернул до того, как мы добрались до Ротонды, и мы быстро объехали Музей Лондона и въехали на тот кусочек Литтл-Бритен, что тянется вдоль Постманс-парка.

В парке деревья ещё не сбросили большую часть листвы, улица была узкой и тенистой, пахло мокрой травой, а не бетоном, как в остальном Сити. Офис располагался в здании середины викторианской эпохи, чьи флорентийские изыски не могли обмануть никого, кроме самого здания. У двери была латунная табличка с надписью «Фонд общественной политики», а за дверями — прохладный голубой мраморный холл и молодая, белая женщина странно вытянувшаяся за стойкой регистрации. Поскольку это не лучшая практика, мы не стали звонить заранее для записи. Это дало Гулид возможность подразнить секретаршу, не показывая удостоверение сразу после того, как представилась.

Выражение лица секретарши прошло классический трёхэтапный поворот от тревоги к подозрению и, наконец, остановилось на профессиональной дружелюбности, когда она подняла трубку и сообщила кому-то на другом конце провода, что «полиция» прибыла для разговора с мистером Чорли. Позже мы сошлись во мнении, что хотя она и потеряла очки за неуверенность в идентификации нас как полиции, в целом это было неплохое выступление.

— Определённо в верхней половине турнирной таблицы, — сказала Гулид, пока мы ждали, когда нас проводят наверх.

Офис Мартина Чорли был тщательно спроектирован так, чтобы не казаться претенциозным, лакированные половицы, разномастные коврики, кожаный диван из «Джон Льюис» и стеклянный стол — я знал, что он из «ИКЕЯ», потому что сам присматривался к такому для своей техно-пещеры.

Сам Чорли был примерно моего роста, в целом стройный, но с намечающимся животиком, который скоро заставит его проводить гораздо больше времени в спортзале. Волосы тёмно-каштановые, стрижка консервативная, глаза бледно-серые и близко посаженные. Судя по складкам, на нём были вчерашние брюки от костюма — времени переодеться не было, но свежая бледно-голубая рубашка со следами от упаковки. Новенькая, в упаковке, догадался я, хранится в офисе на случай чрезвычайных ситуаций.

Он предложил нам кофе, мы отказались. Обычно вы соглашаетесь на напиток только если собеседник сам его готовит — это создаёт ощущение нормальности — или если вы сами готовите кофе, тогда у вас есть отличный шанс пошарить на кухне. Он сам взял бутылку воды «Хайлэнд Спринг» со стола и жестом пригласил нас сесть на чёрный кожаный диван, а сам осторожно опустился в кресло из того же комплекта. Я заметил, лицо у него серое, под глазами тени.

Я начал осторожно — объяснил, что это обычное дополнительное интервью для прояснения деталей — но не успел закончить первую фразу.

— Я слышал, вы кого-то арестовали, — сказал он. Говорил он с нарочито приглушённым аристократическим акцентом — тем самым «стандартом Би-би-си», который был нормой до того, как на радио разрешили региональные диалекты.