Висельное древо (ЛП), стр. 27

— Какого цвета?

— Императорский синий.

— Императорский синий?

— Этот цвет так и называется — «Имперский синий», — сказал Эйден.

— Ты не помнишь, во что она была одета?

— Нет, приятель. Извини.

Это отличная иллюстрация того, почему к показаниям свидетелей всегда стоит относиться с осторожностью — ещё со времён Марка Антония, который сказал, «Не знаю, приятель, они все были в тогах».

— Номерной знак запомнил? — спросил я.

— Ага, — ответил он. — Там было 63.

Но, что самое важное, он не запомнил ни код региона, ни остальные цифры номера. Что для одного человека важно, для другого — нет.

Но вот ни код региона и остальные цифры номера он не вспомнил. Для одних некоторые вещи важнее, чем для других. 63 означало, что машина зарегистрирована между сентябрём 2013 и февралём 2014 года — уже что-то.

Я закончил допрос и передал Эйдена обратно отделу уголовных расследований Бромли, сказав, что он вёл себя как паинька — хотя вряд ли это ему сильно поможет. Затем я пересек реку обратно и устроился за своим уголком стола в участке Белгравии. Кэри пробурчал что-то и подвинулся, но он был завален тоннами бумаг по организации рейда, чтобы болтать. Гулид не было — видимо, всё ещё терроризировала старшеклассников в школе Святого Павла.

Как только Эйден Бёрли упомянул синий «БМВ», у меня в голове что-то щёлкнуло. Я зашёл в ХОЛМС и сделал поиск по операции «Мэригольд» — и вот он, синий «БМВ X5» с номером 63, зарегистрированный на Джорджа Темз-Макаллистера. На всякий случай я прогнал поиск по базе распознавания номеров в районе Бромли — и вот нужная машина едет по A21 в сторону центра города и обратно. Как раз в то время, когда Эйден мог продать её пассажирке МДМА.

Я помедлил, прежде чем вносить это в ХОЛМС, не хотелось укреплять дело против непутёвой дочери Леди Тай. Но смысл системы как раз в том, чтобы собирать информацию для анализа. Впрочем, учитывая влияние её матери, тормозившее расследование, я решил, что Оливия пока в безопасности. Если повезёт, это даст мне время разобраться с ситуацией старым добрым способом — через семейные связи.

***

В старину крепкий йомен выходил из Олдгейта по дороге на Колчестер, зная, что через милю будет деревушка, где можно выпить пинту и съесть пирожок. Это место называлось Майл-Энд — от французского Le Mille End, то есть «деревня в миле отсюда». Дорога из Олдерсгейта называлась Олдгейт-стрит, а потом, чтобы было не так прямолинейно, — Майл-Энд-роуд. Здесь молодой Ричард II подписал крестьянскую хартию, скрестив пальцы за спиной, и сюда же упала первая крылатая ракета «Фау-1» долетевшая до Лондона. Здесь же находится Университет королевы Марии, где преподают экологию — туда я и отправился обедать с Беверли Брук.

Чуть дальше по дороге — одни из лучших карри-хаусов Лондона. Но нет же! Бев, которая после Херефордшира стала совсем «сельской», захотела устроить пикник на Грин-Бридж. Это пешеходный и велосипедный мост через Майл-Энд-роуд, соединяющий две части парка Майл-Энд. Поскольку мост построен после 2000 года, в его основании много торговых точек, одна из которых — «Рустер Пири Пири», где можно взять приличный двойной бургер с курицей и картошкой фри. Хотя мы с Беверли оба считали их фирменный острый соус довольно пресным.

Мы встали в очередь за группой молодых людей с одинаковыми бородами и очками в чёрной оправе а-ля Малкольм Икс — они делали сложный заказ на большую компанию. Их отцы могли быть из Бангладеш или Пакистана, но акценты у всех были разные, от лондонского до глазгоского, а ещё я заметил французский след.

— Студенты с инженерного, — сказала Беверли, когда они заспорили о том, как делить счёт.

Когда они разобрались с заказом, мы взяли свой обед и поднялись по ступеням на мост, а потом перешли туда, где была удобная скамейка и — что важно — не видно было Гранд-Юнион-канал.

— Мне невежливо сидеть слишком близко к каналу без разрешения миссис Канал, — сказала Беверли. А она считала, просить разрешения у миссис Канал — больше мороки, чем оно того стоит и к тому же она не считала этот канал особенно живописным.

— У болот и то течение получше, чем у неё, — добавила Беверли.

Я встречал богиню Гранд-Юнион-канала. И она, знаете ли, вполне милая особа, — при условии, что вы принесете ей банан, желательно с маркировкой Международной организации справедливой торговли.

Когда мы перестали спорить из-за последней картошки фри, я спросил Бев, не могла бы она устроить мне неофициальную встречу с сестрой.

— А ты не можешь просто зайти и поговорить с ней? — спросила Беверли.

— Даже если я приду неофициально, она не станет говорить со мной без адвоката.

Если она разумна — а она разумна.

— Я не собираюсь в это вмешиваться.

— Я не прошу тебя вмешиваться.

— Нет, просишь.

— Хорошо, да, прошу.

— А я всё равно не буду вмешиваться.

— Оливия — твоя племянница. И она, сама того не замечая, прямым ходом мчится к серьёзному обвинению по делу о наркотиках.

— А Тайберн — моя сестра. Старшая сестра. И она помнит обиды вечно. В буквальном смысле вечно. К тому же до этого не дойдёт — Тайберн всё уладит.

— И как она это сделает?

— Если понадобится, она просто придёт в Безумство и скажет твоему начальнику отстать от неё — и кто её остановит?

— Я остановлю.

— Зачем?

— Потому что это моя работа — в этом смысл Безумства.

— Нет. Это ты так решил. А что думает об этом сам Найтингейл?

— Не знаю. Но это не главное.

— Правда? Ты не можешь бросить это дело даже ради спокойной жизни?

Была долгая пауза, Беверли смотрела мне прямо в глаза, и я вдруг испугался, что она попросит меня прекратить расследование ради неё лично. Я не знал, что бы я ответил. Но она покачала головой и махнула бургером.

— Ладно, я сделаю это. Но тебе это дорого обойдется.

— Что на этот раз?

— Максим ставит перегородки там, где я пересекаю пустошь.

Максим был администратором и единственным сотрудником Траста по улучшению и охране Беверли-Брук. Ещё он был немного пугающим бывшим русским бандитом, который оказался на службе у Беверли сложным и морально неоднозначным путём.

— Ему нужна помощь.

— Хорошо. Но только при условии что ты придешь посмотреть.

Беверли ухмыльнулась.

— Ты же знаешь, мне нравится, когда ты облагораживаешь территорию.

Я знал, что ей нравилось затаскивать меня в воду прямо в одежде — и в этом я виню Колина Фёрта.

***

На обратном пути на запад меня осенило и когда я вернулся в Белгравию, я нашёл Гулид — она печатала утренние показания из школы Святого Павла для девочек с богатыми родителями. Я показал ей фотографию коллажа со стены Оливии с той кудрявой девушкой, которая часто там появлялась.

— Узнаёшь её? — спросил я.

— О да! — Гулид заглянула в блокнот. — Фиби Бомонт-Джонс — училась в одном классе с твоей Оливией.

Я вспомнил фото, они стоят вместе во Франции, обняв друг друга за талию.

— Не лучшие подруги? — спросил я.

— Никто ничего такого не говорил. Меньше всего сама Фиби.

— На фото они точно выглядят как подруги.

— Думаешь, она была на вечеринке? — спросила Гулид.

Ни один из свидетелей её не опознал, но если она была подругой Оливии, а не их общей знакомой — могли просто не обратить внимания. Или они боялись Оливии? Или Фиби Бомонт-Джонс?

Внешность обманчива — однажды я помог посадить банду уличных налётчиков, которые грабили на Оксфорд-стрит по указке одного пенсионера с больным бедром и руками как соломинки. Они так его боялись, что ни один из банды не сдал его полиции. Неофициально я спросил одного из них, почему, и тот ответил, что у деда просто нет тормозов: если уж он заведётся, то всё. Ты покойник.

Возможно, её однокашницы из школы Святого Павла боялись упоминать Фиби. Может, это она поставляла наркотики?

Я посмотрел на Гулид — она явно думала о том же.

Мы позвонили в Бромли и отправили им фотографию Фиби, чтобы показать Эйдену Бёрли.