Ювелиръ. 1812 (СИ), стр. 51

— И поэтому ты сейчас меня послушаешь. — Голос графа стал жестче. — Прекращай лично лезть в каждую яму. Увидел прореху — сообщи мне. Потребовалось передвинуть лекаря — скажи, я выделю лошадей. Ты не вытянешь это ярмо в одиночку.

Встретившись с ним взглядом, я понял, что пререкаться бессмысленно.

— Ладно, пойдем, — подытожил Толстой, допивая остаток вина.

По дороге к палаткам Толстой перехватил урядника и велел с рассветом проверить спуск к нижнему броду. Прагматик до мозга костей — даже после разговоров о любви и чести. И я шел следом, понимая, что именно такой противовес мне и был нужен. Человек, способный обрубить мои метания, осадить горячие головы и навести порядок.

Далеко за полночь доставили пухлый пакет, запечатанный сургучом. Я как раз сидел над своими дневными записями, лениво поглядывая на заметки. Дежурный гонец сунул бумаги караульному, получил небрежную роспись и растворился в лагерной суете.

Почерк Варвары я узнал сразу, лезвие походного ножа вскрыло конверт. Пододвинув ближе огарок свечи, я вытряхнул на стол содержимое: само письмо, короткую поименную ведомость и отдельную смету.

«Григорий Пантелеевич, доктор Беверлей выехал к вам с частью людей Отряда. С ним следуют офицеры, которых Борис Николаевич Юсупов готовил в Архангельском».

Я на мгновение прикрыл глаза. Беверлей сейчас был нужен больше всех. Обывателю можно часами вдалбливать правила сортировки раненых и стерильности, но окровавленный солдат слушает врача, а не странного ювелира с тростью. Беверлей знал мои жесткие стандарты.

Юсуповские офицеры — отдельный подарок. Борис Николаевич терпеть не мог шагистики. Под Архангельским он прогонял людей через настоящую полевую изнанку, которую армия обычно постигает уже на собственной крови: как делить и собирать обоз, кому всучить запасную лошадь и как заставить до смерти уставшего мужика молча выполнить приказ. Что еще больше радовало так это то, что мы тысячи раз «отыгрывали» движения армий, которые сейчас начнутся со дня на день. Для них все это будет не ново.

Следующий лист заставил меня подобраться.

«Михаил Михайлович Сперанский связался со мной по вашему проекту о снабжении войск при движении от границы вглубь страны. Первую выборку из ваших расчетов я ему уже выслала».

О как. Быстро он. Сперанский копнул в самое гиблое место предстоящей кампании. Само слово «отступление» здесь сочли бы пораженчеством. Но Варвара обошла его изящным оборотом.

Большую армию сжирают пустые склады, проданный интендантами овес, сгнившие мосты и крестьяне, увозящие телеги в лес заслышав канонаду. Если эта связка сработает, армия получит время на маневр. Лишние сутки, за которые успеют проскочить подводы, пушки и тысячи живых людей. И Варвара умудрилась упаковать эту стратегическую бездну в столбики цифр.

Я перевернул страницу. Дальше речь шла о Якунчикове. А это неожиданно.

«Якунчиков отправил к вам особую партию людей. Сам он, питая слабость к седой старине, именует их стрельцами. В реальности это обученные стрелки и крепкие работные люди при оружии. Способны охранять груз и не лезть с дурацкими советами под руку начальству. Я предупредила их старшего, что любую вольницу вы давите в зародыше».

Стрельцы. Надо же было додуматься. Исторический косплей, конечно, но как походное прозвище для военизированной охраны — сойдет. Казаки вон окрестили мои машины «Безногой» и «Пьяной телегой» вообще без всяких приказов сверху. Главное, что Якунчиков избавил меня от необходимости ходить с протянутой рукой и выпрашивать у штабных караульных.

В самом конце Варвара оставила приписку.

«Деньги на овес, сухари и найм подвод переведены через надежные руки. Счет прилагаю. Графу Толстому я отправлю отдельную депешу, дабы он пресекал ваши попытки сложить голову. Вы, Григорий Пантелеевич, должны быть крестным отцом ребенка, что вскоре родится у Воронцовых».

Что? Ай да Воронцов. Я улыбнулся, искренне радуясь за близких мне людей. Варвара в своем репертуаре — забота, упакованная в строки.

Глава 23

Сумерки только сгущались, когда прискакал вестовой. Возле «Авроры» суетился Фрол. Заметив, что один из мастеровых сунул сапог слишком близко к спицам, казак коротко стеганул его концом ремня по голени.

— Ноги береги, дядя, — бросил он. — Машина не станет лягаться, а я могу.

При моем приближении Фрол подобрался, стирая с лица ухмылку, хотя глаза все еще смеялись.

— К Безногим в ночь кого отрядить, Григорий Пантелеевич? Снова ведь полезут зеваки.

— Самого злого из наших.

— Выходит, мне торчать.

Я усмехнулся. Пробежав глазами бумагу, Толстой протянул ее мне. В корпусном штабе Витгенштейна желали видеть нас обоих. Текст составили на удивление гладко, упомянув меня как Саламандру.

— Пойдем налегке, — решил Федор Иванович. — Сегодня им наверное нужно пощупать, что ты за человек.

Давыдов перехватил нас у обочины, а Фигнер всю дорогу молчал, сканируя взглядом лагерь.

Избу штаба плотно обступили караульные. Внутри было жарко, собрание выглядело странно: для обычной попойки лица у офицеров были вымотанными, а вот для военного совета на столах стояло слишком много еды.

Адъютант чеканил имена. Толстой — граф, Давыдов — по чину, Фигнер — коротко. Мне досталось «господин мастер».

За столом сидели штабные, пара кавалеристов из кульневских, квартирмейстер и полковой лекарь. Сам Витгенштейн маячил в полумраке у дальнего края. Кульнев поприветствовал нас первым.

— А, Григорий Пантелеевич. Без чудо-телеги пожаловали?

— Сегодня пешим порядком, Яков Петрович.

— И слава Богу. А то все пойло выжрут ваши телеги, — усмехнулся он.

Послышались смешки. Толстой опустился на лавку рядом. Давыдов притерся к кавалеристам, а Фигнер занял место с краю.

Поначалу обсуждали обычные походные темы про грязь, кони, нехватку сена. Затем квартирмейстер будничным тоном перевел разговор на меня.

— Сколько лошадей требует ваша «Аврора» на переходе?

— В упряжи пара. Двоих держим на смену, на случай распутицы или тяжелых раненых. Кони у нас свои.

— Фураж?

— На общих основаниях. Понадобится сверх нормы — Федор Иванович согласует бумагу с вашей частью.

Интендант перевел взгляд на Толстого.

— Под вашу ответственность, граф?

— Вполне, — кивнул Федор Иванович. — Люди и тягло на мне. На Григории Пантелеевиче — механика.

Один из строевиков с шумом отодвинул тарелку.

— Да шут с ними, с колесами. Нижние чины перед боем падки на слухи. Наплетут им про секретные ящики и государеву милость — завтра половина полка попрется пялиться.

— Поэтому мы сами выставляем охрану, — ответил я. — Внутри хирургический инструмент, перевязка, стекло. Разобьют по дурости бутыль с лекарским снадобьем и вашему лекарю не с чем будет работать.

Услышав про медицину, эскулап тут же подался вперед.

— Собственный запас?

— Именно. Холстина, корпия, спирт, ножи, шины, фляги с водой. Упаковано так, чтобы в темноте можно нащупать нужную вещь вслепую.

— Кто определяет как уложить раненого?

— Врач. Мои люди следят только за ходом и фиксируют ремни.

— Брешут, будто идет мягче обычной телеги.

— Отчасти так. На подводе человека добивает тряска. «Аврора» мертвых не воскрешает, но гасит удары от ухабов и крепко держит пациента.

Гусар из свиты Кульнева уже без иронии подал голос.

— Допустим. А если распутица такая, что нормальная подвода садится на ось?

— Значит, и мы сядем, — я не стал приукрашивать. — На сухом тракте машина даст фору любому экипажу. В грязи по ступицу ее придется тащить на руках. В середину колонны ее ставить нельзя.

— Нужна отдельная позиция?

— По ситуации. Возле лазарета или с краю, чтобы вовремя выдернуть из строя. Диспозицию определяют командир Отряда и штаб.